Наша ролевая игра приглашает всех любителей мира Джоан Роулинг к себе. Тут нет жестких правил и строгой администрации. Только от вас зависит, как пойдёт дальше сюжет игры. Здесь вы можете не скрывать свои чувства и любовь. Настоящий почти живой мир. Доступны неканонические персонажи. Новые друзья. Новая жизнь. Новая история... Вы хотите попасть в удивительный мир Гарри Поттера? Тогда заходите к нам!

Вы, разумеется, все знаете историю о мальчике – который - выжил, но у нас совсем другая история - правдивая история, которую вы никогда ещё не слышали! На самом деле родители Гарри живы, да, да именно живы! Но Дамболдор вынужден стереть им память и отобрать волшебные палочки, чтобы никто не знал, что они живы, это условие должно быть выполнено для того, что бы Гарри мог убить Волан-де-Морта. Но вот седьмой курс обучения Гарри, но он даже не подозревает, что у него есть сестра на год младше самого Гарри. Заинтригованы и хотите узнать больше? Тогда заходите к нам!

на затравку

на пробу

- слэш с совершенно неистасканным пейрингом. СС/ГГ, но не то, что все имеют в виду под этими аббревиатурами, а Салазар Слизерин / Годрик Гриффиндор

(или фанфик-Размышления)
:-))))

Кем быть?

читать дальше

Видел много раз, но так и не получалось сфотографировать рекламную наклейку на борту одной маршрутки.
Дословно:

Remus sportswear

И голова волка в качестве иллюстрации.
Непонятно, что это: то ли совпадение, то ли кража бренда.

а есть абстрагироваться от проблемы авторских прав - очень интересная концепция: центр продажи спортивных лохмотьев :-)))

Кстати, вы никогда не замечали, что фамилия Фенрира переводится как «серая жопа»? впрочем, точно не знаю. Это я слово «грэйбэк» так перевёл, но не настаиваю.
Одна из радостей восприятия произведения искусства в том, чтобы присваивать себе доблести героя, основываясь на одинаковом с ним самочувствии. В классической литературе меня нет или очень мало. Я никогда не был ни Блумом , ни Раскольниковым – даже д’Артаньяном у меня как-то не очень получалось. Возможно, сносно чувствуя себя в шкуре главного героя «Четырёхсот ударов» до Набокова из «Далёких берегов» я так и не доплыл.
Сюжет ГП меня не особенно впечатлил и не впечатлял вплоть до третьей книги. Самоидентификация с доблестным очкариком мне нисколько не угрожала, так как образ конструировался для самых маленьких. Как давно и не мной подмечено, психологическая глубина началась с третьей книги, где возникает уже отметеленное жизнью старшее поколение.
Вначале я остановил свой выбор на Снейпе. Мне в своё время тоже не повезло с одноклассниками.
Кстати, я собирался написать что-нибудь о школе – когда уйдём со школьного двора под звуки нестареющего вальса. Злые и нехорошие взрослые получаются из подростков, которых никто не вытащил из их законного комплекса неполноценности. Как мы знаем из канонических текстов, никого столь же гадкого, как кельтский замарашка Снейп, поблизости не случилось, тогда кК одного прикосновения к чужому несовершенству здесь было бы достаточно.
<>
«Думай, голова, что здесь не так. Луна полная, при полной луне вы у меня все как на ладони.
Кретины.
Я замечу, если что-то будет не так».
Я остановился, предчувствуя неудачу или разочарование. Что-то говорило мне, что я испытаю неудачу или разочарование. Впрочем, неужели я испытаю разочарование большее, чем если поверну назад, уже пройдя Дракучую иву? Я тогда сам себя задразню так, что жить не захочется.
Передо мной оказалась косая дверь. Я толкнул её, и она стала медленно открываться. Хорошо, что медленно – что бы ни оказалось за дверью, я успею сориентироваться, могу убежать, могу даже напасть. Хорошо, что у меня столько врагов – благодаря им я теперь могу практически всё. Я очень внимательно смотрел на дверь, помогая ей открываться не быстрее и не медленнее. Дверь открыла передо мной комнату, похожую на комнату умалишённого, где всё было переломано и перевёрнуто, и всё это хорошо освещалось полной луной, а у дальней стены стоял Люпин, и я скоро догадался, что умалишённый здесь – он. У него были глаза человека, который ничего не соображает, и мне это понравилось. Я сразу придумал, что скажу потом, когда приступ у него пройдёт – «это останется между нами, если <…>». А может быть, я не захочу это оставить, может быть захочу рассказать, но и рассказывать надо будет с умом.
Он выгнулся и завыл; я подошёл полюбопытствовать – от боли или от безумия. Но и то, и другое было бы мне приятно, так что с разочарованием я уже попрощался. От боли зрачки расширяются как от белладонны, и это довольно красиво – я заглянул ему близко в лицо и увидел, что это очень красиво, когда лицо теряет следы присутствия ума, а на щеках проступает настоящая бледность, не наведённая для того, что неохота идти учиться. В судорогах он становился таким сильным, что на нём сама собой разлезалась одежда; он пытался её с себя снять, но уже не успевал. Если бы он так, судорожно, вцепился бы в меня, мне было бы трудно освободиться, но посторонних он вроде бы не замечал, и я даже смог из любопытства провести по ему ладонью – необычные ощущения. Мышц как будто бы становится больше, обычно он выглядит дохляком. Я снова поднял взгляд на его лицо и увидел саму трансформацию – это было удивительнее всего, что удавалось мне увидеть раньше. Как будто человеческое лицо – это ножны, и из него вынимают, обнажают звериное.
Жёлтые глаза уже гораздо более осмысленные, чем человеческие, но им ещё нет до меня дела. Пока лицо ещё не стало полностью волчьей мордой, оно кажется на редкость уродливым, и пока всё тело изменяется, его корёжит от адской боли. Я коснулся пальцами его лба, который становился низким и скошенным прямо под моей рукой – удивительное ощущение – между ушей, на загривок и по спине – все мускулы перекручены так, что вот-вот, и кости начнут гнуться, а я могу безнаказанно обнимать его – пока.
Хотя это очень сильный зверь. Особенно приятно думать о его зубах – достаточно просто поцарапаться, и я получу то же самое удовольствие для себя. Мне становится интересно, есть ли на его клыках острые или зазубренные грани – то есть я поврежу свою кожу до крови, только когда он меня укусит, или я могу сам провести пальцем – и порежусь.
Я всё-таки потерял бдительность – очкастый придурок оказался сзади (ничего подобного, я чувствовал, что он за мной следит), схватил меня за шиворот и рванул на себя. Я начал сопротивляться. Он ничего толком даже выговорить не мог, только кричал: идиот, идиот. Блэка звал, наверное. Пока мы дрались, я пропустил самое интересное – то есть когда я повернулся снова, передо мной уже стоял волк на четырёх лапах, готовый к прыжку. Из-за этого придурка я не увидел финал трансформации.
Тут уже, понятно, мы уже не дрались, но дружно бросились к выходу.
Потом я припёр его к стенке и очень спокойно спросил:
- Парень, ты давно в тюрьме не сидел? Можем это исправить.
- Что ты хочешь за молчаание7 – спросил он с якобы гордым видом.
- А месяц спокойной жизни! Без признаков твоего идиотизма!
Я стал спокойнее и уточнил.
- Это с тебя. Люпину я потом сам скажу.
- Он ведь не виноват! Ты к нему не цепляйся.
Вот тоже привык командовать.
- Заткнись, - сказал я ему и, надеюсь, очень отвратительно улыбнулся.
<>
Но в Снейпе я быстро разочаровался. Если всякий тяжёлый характер объяснять наличием в детстве деревянных игрушек, прибитых к полу, выйдет не литература, а богадельня. Собственно, и выходит.
То ли дело Сириус. Мальчик-звезда. При блестящих способностях – глуп как пробка, то есть в самом житейском смысле дурак. Олдман в этом смысле ему даже соответствует – как играл всю жизнь бандитов, террористов и русских, так и из Блэка сделал бандита, террориста и русского. Никакой пластики.
У меня получился бы другой Блэк. Начитанный хиппи, поругался с родителями, потому что они не соглашались make love, not war. Он без компромиссов, он везде один и тот же. У каждого человека есть червоточинка, а в нём она не поместилась, любитель получать по морде в драке. Все обиженные, у каждого есть оправдание для жестокости, а он оказался так щедро наделён, что у него сколько не отнимай, он всё равно прекрасно себя чувствует. Главное, чтобы всегда оставалось, кого любить.
<>
Сирь вошёл решительно, огляделся, отодвинул тумбочку от стены и после этого объявил:
- Значит так. Я научился стоять на голове.
Рэм отложил книгу.
- Валяй.
Сирь вздохнул глубоко носом и скрючился в странную конструкцию возле стены.
- На самом деле тут просто ноги поднять не получается, - прохрипел он из-под себя самого, - тут стена кривая какая-то. Во дворе всё было ништяк.
Выпрямился обратно, рожа малиновая.
- Не, погоди. Как-то же это у меня получалось… Пойду ещё потренируюсь.
-------------------------------------------------------
К обеду долго не появлялись двое: Сириус и Снейп. Первым появился Севачка. У него по-прежнему оставалось два глаза, но один был подбит и заплыл. В целом же он производил впечатление человека, довольного собой.
Через несколько минут явился и Сириус. С его лицом явно произошло что-то неприятное. Когда такие же вещи происходят с государствами, это называют «гуманитарная катастрофа». Сириус сел и сосредоточенно взял ложку. Джеймс обернулся на него и долго рассматривал, прикидывая, что в этом лице ещё можно исправить.
- Блэк ты бы хоть, я не знаю, побрился бы что ли…
Блэк, сквозь зубы:
- Побреюсь, когда Снейпа повесят.
Тут Рэм уронил ложку и расхохотался. Сириус посмотрел на него, вздохнул, поднял лицо кверху и громко произнёс:
- Видит Бог, мало кто способен прощать столько же, сколько я.
-------------------------------------------------------
Дело было в Озёрном крае, который, как известно, славится изобилием отвесных скал. Рэм стоял внизу, в зарослях боярышника, и смотрел вверх. На нём был изящный летний костюм и взрослая трость. Абсолютно красив полностью раскрывшийся цветок и человек, у которого есть всё. Он смотрел вверх и улыбался.
Наверху, на уровне его плеча, в скале был уступ, который, постепенно становясь незначительной трещинкой, шёл вверх. По уступу своими жёсткими кожаными ботинками аккуратно перешагивал Сириус. На гладкой поверхности скалы перед собой он писал «МИР БЕСКОНЕЧЕН».
До его ареста оставалось менее трёх месяцев.

то ли просто гриффиндорский лев

Только из магуйственной пряжи

III
Джон писал рассказ, который не решился бы опубликовать никогда в жизни. Да и издатель бы на такое не подписался. Это был рассказ о том, как один в меру нежный юноша влюбился в оборотня. В начале, для затравочки, шла порнографическая сцена влюблённости, а затем начинался экшн, потому что за оборотнем охотился маниакально правильный борец с нечистью, а в руке у него был пистолет с серебряными пулями. Борец оказался, конечно, косой и попал не в оборотня, а в юношу. Ради этого, собственно, и писался рассказ. Джон достал из ящика стола карманный «бульдог» с вороненым стволом и стал примериваться, куда лучше застрелить персонажа. В голову неэстетично. Джон был резко против выстрелов в голову, они ему были глубоко неприятны, и самому стреляться в голову ему не хотелось. Он сунул ствол за воротник. Что будет, если попасть в шею? Если пуля попадёт в позвоночник, будет плохо конечно. Дуло потрясающе приятно холодило ярёмную впадину. Дыхательное горло – это сразу пиздец, минут пять жестоких мучений, в которые никак не впихнёшь диалог, и всё. Хотя, говорят, бывали случаи, когда выживали. Сонная артерия – это лучше, но тоже пиздец без вариантов, только там, кажется, сразу отключаешься. А вот интересно, что будет, если прострелить пищевод? Не помрёшь же мгновенно с голоду, верно? Тогда неплохо бы узнать, в какое место нужно попасть, чтобы чётко забабахать в пищевод. Джон придвинул к себе зеркало и стал разглядывать себя и так, и сяк, приставляя пистолет к разным фрагментам шеи. Шея было худая, жилистая, и такая белая, что вся кровеносная система на ней была видна: мелкие артерии – розовым, вены – синим. Еле заметная прозрачная – глубоко – линия шла из ямки между ключицами вверх справа от кадыка.
Джон приставил дуло к ней – нажав посильнее, он почувствовал, как кровь тюкается о железку.
«Интересно, этот хлам был заряжен?» - подумал он и начал проваливаться в приятное головокружение, как будто из тела убрали всю жизнь разом, вокруг осталась только география черноты, и по этой черноте метались звуки, похожие на бильярдные шарики, отскакивая от препятствий. Нет-Джон-Нет-Джон-Нет-Джон. Его кто-то тормошил и переворачивал, но его тело исчезало по частям, и скоро тормошить стало нечего, а звуки сделались низкими и их куда-то затянуло по спирали, как в раковине.
Джон открыл глаза. Он сидел перед зеркалом, держа пистолет у шеи.
- Хорошо, но мало, - сказал он и посмотрел пистолету в лицо — интересно, можно так выразиться?
Дырка у пистолета была чёрная и круглая, а Джон смотрел ему прямо в самую глубину.
- Может, и правда застрелиться?
Он приставил, как это обычно бывает на карикатурах и в мультиках, дуло к виску, но спохватился – нет, не в голову. Тогда нащупал сердце – оно оказалось не совсем слева, а немного как бы по центру, ну да ладно, и опять понял, что не то. В сердце было почему-то ещё страшнее. Наверное, очень противно, когда сердце болит, а потом останавливается. Его тело, должно быть, чувствовало себя молодым и бодрым и не хотело умирать. Но что самое забавное – Рэму это будет светло-фиолетово. То есть ему будет жаль, кроме того, у него могут быть неприятности. Он не будет стреляться следом, это точно.
Джон ощутил тоску и обиду, как в отрочестве, и ушёл наружу, кажется была ночь, хлопнув дверью. Рэм остался сидеть, рассматривая телевизор. В телевизоре доподлинно отражалась комната, то есть изображение в нём было, поэтому Рэма терзали сомнения, включён он или выключен.
Через полтора часа, уже глубокой ночью, ввалился Ингеборг, очень злой.
- Ну знаете что, - сказал он бодро, - это уже просто хамство с вашей стороны, вот что.
И несколько раз взмахнул руками, но так и не взлетел. Люпин посмотрел на него смиренно, без угрозы, однако раздражение в его взгляде читалось.
- Со мной Джон никогда не проворачивал таких штук, - продолжил Ингеборг, - но если бы он при мне вот так, ни с того ни с сего, ринулся бы ночью на улицу, я бы поднял свой зад поинтересоваться, что произошло.
- Я подумал, у него есть на то причины, - Люпин искренне не понял, что к чему.
- Человек, который живёт в его доме! – со всем возможным ядом в голосе воскликнул Ингеборг. Люпин ничего не мог поделать – покраснел. И пообещал себе исчезнуть отсюда при первой возможности.
Ингеборг был дико зол. Он не то чтобы постоянно пялился в окно, но обычно по вечерам с тех пор, как они с Джоном расстались, он периодически смотрел на его сторону улицы, и этого оказалось достаточно, чтобы увидеть, как Джон бежит, на ходу влезая в куртку. Ингеборг выбежал следом и проследил с приличествующего расстояния, куда понесло придурка. Он нагнал его на набережной, и они наорали друг на друга. Ингеборг вернулся к нему домой передать кому-нибудь часть своего плохого настроения. Но Люпин своей кислой, и в тоже время ни капли не взволнованной рожей только подогревал его раздражение, как на спиртовке. И врач уже начал подумывать о том, не проверить ли ему легенду насчёт серебряных пуль.
Джон стоял точно в середине моста и смотрел вниз на вещество, плывущее в русле столичной реки. Сквозь чёрную субстанцию ночи было очень хорошо заметно, что это один только бензин и бензинородные водоросли. Бензиноросли. Джон жаловался на жизнь тихому городскому сумасшедшему. Он встретил одинокого мужичка на автобусной остановке, подошёл к нему и спросил в лоб: вы верите в оборотней? Мужичок сразу забеспокоился, стал задавать вопросы – так они в конце концов оказались беседующими на мосту.
- … Но я лично думаю, что оборотни – это как бы метафора. Уже начинает казаться, что знаешь человека очень хорошо, а он на самом деле совсем другой. Демоническое… Знаете, демоническое это спокойствие. Но это не сверхчеловеческое, нет. И не «человеческое, слишком человеческле». Это недочеловеческое, я бы сказал. Простите, я не расист, но тем не менее. Да, пожалуй, так и есть. И это заразно. Тоже становишься как будто вымороженным где-то здесь. Ведь как говорят – оборотень если кого укусит… А он мне засосы ставил. Вот.
Джон оттянул воротник и доподлинно показал. Мужичок наклонился, рассмотрел через очки и сосредоточенно закивал.
- Вижу. И как самочувствие? – спросил он озабоченно.
- Хреново. Чувствую себя как больно зуб. Вот тут болит, болит… Выбаливает…
- Странно. А ведь Луна сейчас на убыль, - с неуместной серьёзностью заметил мужичок, - а вы уверены, что он оборотень?
- Ещё бы. У него и фамилия – Люпин. Кем ему ещё быть, с такой фамилией.
- А я знаю Ремуса, - вскинулся мужичок, - он очень, очень порядочный и совсем не агрессивный. А вы, значит, тот маггл, с которым он познакомился?
- Упс, - мужичок тут же спохватился и прикрыл рот рукой, - вы этого слова от меня не слышали. Извините, извините ради бога!
- Да что уж там… - махнул рукой Джон. Вот, Рэм даже называет его перед своими знакомыми каким-то обидным словом; не разобрал каким именно, но каким-то неприятным, вроде сильно укороченного «мудака». Это было всё равно. Мир давно стал сер и обрушился сверху донизу. – А знаете… - он вдруг испытал желание обратиться к мужичку по имени.
- Артур.
- Очень приятно. Джон.
Они пожали друг другу руки.
- Знаете что, Артур, давайте будем бродить всю ночь… От бара к бару… Как будто бы плывёшь по своему одиночеству вот так, от бара к бару… И оно уже не кажется таким безбрежным… Расскажите что-нибудь вы, а?
- Знаете, - решительно пошёл ва-банк Артур, - я коллекционирую штепсели.
- Серьёзно? – вдруг несказанно обрадовался Джон, - а пойдёмте тогда ко мне, я вам свой от телевизора отрежу!

...общественного транспорта была припаркована чья-то метла...

II
Очень мало людей были рождены на свет для того, чтобы вызывать доверие Ингеборга. Ингеборга очень злил новый любовник Джона. Поставив себе задачей разоблачить его, Ингеборг набрал «Люпин» в Гугле и получил несколько сотен сайтов о каком-то лекарственном растении. И тогда врач уверился, что проходимец сообщил выдуманное имя, а выдумал его с тем, чтобы легче было прятаться в Гугле. Это было очень подло с его стороны, потому что никакими другими средствами розыска Ингеборг пользоваться не умел.
– Я думаю, он когда-то работал в кино – поделился своим мыслями Джон. И рассказал это:

«– Это глупо, я не могу допустить, чтобы ты при этом присутствовал, это просто опасно.
– Тогда как же я должен в это верить?
– Ты и не обязан верить.
После некоторой паузы.
– Ну хорошо, я думаю, большой беды не будет, если я тебе кое-что продемонстрирую.
Люпин достал деревянную палочку – похоже, что она была из китайского ресторана – и направил её в другой конец комнаты.
– Акцио та чашка, которая с остатками кофе!
И чашка в действительности поднялась в воздух, поехала к нему через комнату диагонально и легла в свободную руку Люпина.
– Круто, - согласился Джон.
Люпин поднял бровь.
– И что же это, по-твоему, было?
– Спецэффект, – просто и радостно ответил Джон, – делается на компьютере. Ты когда-то работал на киностудии, да?»
– Ты что, больной, да?
– Извини, только ты не понимаешь такого рода юмор. Но вообще у него был дико ошарашенный вид – думаю, насчёт киностудии я угадал. Тем более что человек, который так ловко возит предметы по воздуху, вряд ли сумел избежать телевидения или чего-то наподобие.
– Джон, ты меня не пугай… Ты думаешь, что фокусники делают такие вещи просто так? Чтобы заставить предмет плыть по воздуху, надо предварительно привязать к нему ниточку. Ты видел ниточку? Ты видел сложные приспособления у себя на потолке?
– Не понимаю, к чему ты клонишь. Думаешь, чашка сама собой полетела? Знаешь, я полагаю, ты сам прекрасно понимаешь, что способы бывают разные, и не всегда обязательно делать так, как ты говоришь (да, это намек).
– Вот именно. Поскольку чудес не бывает, я склонен к мнению, что этот тип – опасный гипнотизёр. Вот увидишь, он приделает ноги всем ценным вещам в твоём доме, а потом самолевитируется в неизвестном направлении.
– Я бы попросил.
– И не проси!
Люпин не нравился. У Люпина были раздражающие манеры. Конечно, сложностью было понять, отчего Джон испытал к нему такую скоропостижную любовь, но, зная Джона несколько лет, Ингеборг мог предположить, что ловкий гипнотизёр угодил ему тонкой лестью. Джон безмерно любил любовь и похвалу, в особенности – незаслуженную. Ингеборг не озвучивал при нём своё предположение, так как предвидел вопрос – чем и как льстил Люпин, лёжа поперёк аллеи Гайд-парка? И ответь на него Ингеборг был пока не готов. Но признаки жестокого и страшного гипноза были налицо – Джон ходил очарованный, а хищник не иначе как ждал случая отхватить побольше материальных ценностей. Джон перетащил его к себе жить, кормил и пытался всучить на карманные расходы – проходимец отказывался. «Втирается в доверие». «Сука», - с зубовным скрежетом думал Ингеборг. Сам он от Джона отродясь ничего кроме расходов не видел. Джон хотел обеспечить любовнику хотя бы четыре приличных костюма, но не поймал. «Ясное дело – бдительность усыпляет», - твёрдо знал Ингеборг. И с каждым днём ему становилось всё страшнее – что же такое хотел забрать Люпин, если от денег и ценных вещей отказывался?

Если лето пройдёт, бэби,
Мы узнаем об этом.
Мы узнаем об этом, бэби,
Но узнаем уже не летом.
Будем знать всё на свете, бэби,
Но уже никакого лета.

Ингеборг был слишком практичен и ленив, чтобы в самом деле выслеживать, куда ходит Люпин и вызнавать, что он скрывает. Люпин чего-то не договаривал – это точно, в основном, потому что толком ничего не говорил. Ингеборгу даже не нужно было доставать его разговорами – Джон сам постоянно болтал о разных вещах, так что Ингеборгу оставалось только наблюдать. Когда речь заходила о книгах, даже самых общеизвестных, Люпин всегда улыбался и говорил: не знаю, не читал, не в курсе, извини. Джон, конечно, удивлялся, но, по мнению Ингеборга, меньше, чем следовало. Ему самому стало нехорошо, когда Люпин так же ровно признался, что никогда не слышал ни о Форсайтах, ни даже о леди Гамильтон. Либо это была такая светская такая фишка – я не знаю, кто такой американский президент, я не знаю, что такое Дисней-ленд, - либо – глубокая и пугающая ненормальность. Если бы Люпин был необразованной деревенщиной, а ещё лучше – арабом, это ещё имело бы хоть какой-то смысл. Но у него были черты, руки и манеры человека их круга, а нежелание даже двух слов сказать о смысле векового противостояния Итона и Хэрроу было причудливее НЛО. Ингеборгу всё в Люпине казалось зловещим предзнаменованием.
– Кто вы по профессии? – как-то спросил Ингеборг.
– Я… ну… - Люпин, казалось, никогда не думал, что ему могут задать такой вопрос, - у меня нет профессии.
Это было очень зловещим предзнаменованием. Люди, у которых действительно нет профессии, обычно говорят «я занимаюсь пиар-кампаниями», или «я работаю в сфере управления», или «я писатель». Они никогда не скажут «у меня нет профессии».
«Кем бы ты мог быть? - размышлял Ингеборг, прилаживая готическую крышу поверх кукольного симовского домика, - ты, наверное, как-то связан со спецслужбами. Для преступника у тебя слишком мягкие надбровные дуги и… и… развитые, я бы сказал, лобные бугры». Ингеборг был поклонником френологии – разумеется, тайным поклонником.
– А что твой Люпин рассказывал вообще о своей жизни? – как-то будто невзначай в тринадцатый раз спросил Ингеборг, пока они прогуливались вдоль серого парапета, держа все четыре руки по карманам.
– Ну… он рассказывал, что у него был друг, который превращался в оленя, - беспечно ответил Джон.
– Зашибись, - отозвался Ингеборг.
– Этот друг уже умер.
– А ещё бы. Такие долго не живут.
– Зря злишься.
– Ты тоже много чего зря.
Джон со своим новым стал очень много трахаться, и в последнее время даже похудел. Ему шло кажущееся лёгкое измождение. Он был не очень высокого роста и прекрасно сложен. Рядом с ним Ингеборг чувствовал себя солидарно беременным со своей женой. Его тень на асфальте была овальной. Ингеборг с раздражением подумал, что неплохо когда-нибудь уже родить маленький симпатичный развод. Спать с Джоном было делом приятным, а вот дружить оказалось очень утомительно.
– Я нанял детектива следить за твоим Люпином, - проворчал Ингеборг неправду, - и должен сказать, что ты с ним очень рискуешь.
Джон выронил руки из карманов от изумления. Впрочем, он сразу понял, что Ингеборг заливает, поэтому без всякой неприязни спросил:
– И что же выяснилось?
– Это нетелефонный разговор, - брякнул первое попавшееся Ингеборг, но попавшееся оказалось неудачным, - ммм, поэтому я и вызвал тебя сюда поговорить.
Джон участливо наклонил голову.
– Я не могу рассказать тебе всё, что есть, но есть сведения, что твой Люпин связан с серьёзными ребятами из МИ-6.
Тут Ингеборг понял, что слэшнул друга практически с Джеймсом Бондом, и чуть не прыснул, вообразив, что Шон Коннери за такое сближение захотел бы жёстко разобраться. Джону стало жалко хмуро и безнадёжно врущего Ингеборга, и он решил его не уличать пока, оставив это до момента, когда они поссорятся.
Два полнолуния прошло с тех пор, как всё началось, и оба раза Люпин делал всё, чтобы его действительно считали за оборотня. Он исчезал на время самого полнолуния, а возвращался на редкость жалким. Однажды Джон положил ему голову на колени и сказал:
– В следующий раз укуси меня. Я хочу, чтобы ты меня укусил, и тогда я тоже стану оборотнем.
– Ты с ума сошёл? – спросил его Люпин, и зрачки у него в глазах подрагивали.
– Да, - тоном тихого сумасшедшего ответил Джон и начал целовать Люпина сквозь брюки, - Да, - говорил он и целовал, - Да, - и на каждое «да» приходилось ещё одно щедрое прикосновение, - да да да да да да да…
– Пожалуйста, пожалуйста, - стал говорить он, расстёгивая все приличествующие пуговицы, - даже если я не стану оборотнем, а просто умру, это неважно, это даже в общем хорошо, пожалуйста, я прошу тебя.
И Джон взял у него в рот славно натренированным глубоким горлышком и трудился так, смиренно и страстно, до конца, а потом отстранился, поднял лицо с перепачканными губами и посмотрел вверх всё так же неуместно смиренно и умоляюще:
– Ты же обещаешь, да?
Люпин вытер пот из-под чёлки и с секундным удивлением взглянул на свою руку, как будто ожидал, что она будет в крови.
– Ты сумасшедший, - сказал он с ужасом и жалостью, как если бы думал, что Джон действительно натуральный шизофреник.

На следующий день Люпин и Ингеборг одновременно позвонили друг другу и назначили встречу на неприметной лавочке. Оба пришли пораньше, потому что каждый хотел посидеть перед этим в одиночестве на неприметной лавочке, подумать о том, как начать разговор и поглядеть, как весенние облака плывут так низко, что скоро начнут сбивать шляпы. Им пришлось обойтись. Минуту они неловко молчали, потом Ингеборг зачем-то извинился. Он не разговаривал с Люпином с глазу на глаз никогда, и в этот первый раз вдруг почувствовал неловкость, что когда-то принял его за наркомана. Люпин поддался его настроению и тоже извился – вообще, в целом.
– Я хотел вас предупредить, - сказал наконец Ингеборг.
– Я тоже, - отозвался Люпин.
– Это насчёт Джона, - уточнил Ингеборг.
– А насчёт кого же ещё? – удивился Люпин.
– Ну да, - согласился Ингеборг, дело в том, что он су…
– …масшедший.
– Вы тоже заметили? – Ингеборг привстал и повернулся лицом к Люпину, - до этого они сидели рядом как две горгульи и смотрели четырьмя глазами в одну и ту же точку, - он таким раньше не был.
– Я не знаю, я и хотел – совет, вы же врач и давно его знаете.
– Но это вы с ним в последнее время спите, не я, и это я хочу совет, я тоже, наверное, много не знаю.
Они снова замолчали, не зная, что в таком случае друг другу сказать.
– Извините, это было бестактно с моей стороны, - непонятно о чём сказал Ингеборг и встал, - было приятно пообщаться, извините.
– Постойте, - в первый раз несимметрично отозвался Люпин, - простите за бестактность, но скажите, ведь вы были с ним; он вам… дорог?
– А что, вам тоже нет? – осклабился Ингеборг. Люпин покраснел и опустил глаза. - Не везёт, - зло проговорил Ингеборг, - бывает. Просто не везёт. Ещё раз извините, приятно было пообщаться.
– Ничего. Спасибо. Да.
Люпин остался сидеть на месте, опустив глаза. Из них двоих он выиграл панораму низких весенних туч.

Не смог воздержаться от покупки

(вместо стандатного предвербия:
данное нечто является по сути своей, конечно, фанфиком, но с солидным удельным весом авторской фантазии, воплощенной в авторских персонажах. Рейтинг - не то NC-13, не то NС-17: откровенные сцены присутствуют, но без леденящих душу подробностей Вот, собственно. Выгоду не извлекаем, на мадам Ро чрезмерно не покушаемся)


Выйдет луна – не восхищусь
МЩ

I
Быть писателем – невелика наука; труднее теперь найти человека, который читает, и ещё труднее – такого, который совсем ничего не пишет. Было печальной предопределённостью, что человек по имени Джон Голсуорси (я) должен писать. Или хотя бы на вопрос: кто вы? — отвечать: я писатель. Джон Голсуорси. Кем еще может быть человек с моей фамилией?
Хотя представьте себе, сколько у великих писателей прошлого разнообразных потомков, а также потомков их горничных, сослуживцев и соседей по кварталу. Современная медицина учит нас, как вялотекущая шизофрения гнездится в генах и накидывае6тся на нас именно оттуда. А возможно, подобно бытовому сифилису, распространяется через общую посуду и дверные ручки, если их неудачно облизать. Писательство – это в любом случае явление с замашками пандемии, вот почему сейчас всё грамотное население Европы и окрестностей только и делает, что пишет. Относительно писателя Джона Голсуорси-мл. (меня) всё сказанное верно. Неважно, что, где и с каким успехом он опубликовал, не будем заостряться на этом вопросе, и всё. Он писатель, и больше в жизни ничего не умеет. Ещё он из семьи с традициями полезного общения, поэтому когда ему (мне) нужен временный заработок, он не испытывает затруднений в поисках места. Так получилось, что он не испытывает недостатка в деньгах. Извините.
Это рассказ посвящён вовсе не ему, но, поскольку речь шла о человеке крайне малоизвестном, писателе, то в преамбуле показалось уместным избавить читателя от навязчивого «я». «Я» уродует текст, а читатель, как мы уже договорились, редок и нуждается в охране.
Преамбула окончена; я возвращался поздно вечером. Трудно сказать откуда – да и зачем говорить, откуда! Не стоит.
Была ночь, искренняя лунная темнота, луна чуточку пошла на ущерб и казалась удивительно некрасивой. Я залюбовался неё и наступил на человека. Я наклонился посмотреть, кто это был – настоящие, опытные клошары всегда отползают в сторону, сообразуясь с доминирующими потоками гуляющих. Кстати, было всё-таки темно, а я, собираясь выпить на презентации, не надел линзы. (Так, я проговорился, это была презентация). О том, как я разбил очки, я расскажу совсем потом.
Тогда я решил наклониться совсем низко, чтобы выяснить, пьян ли он, и приобретением стало то, что он не только не пьян, но от его лица пахнет непередаваемой сосновой свежестью, как дорогим лосьоном после бритья – как бы дорогим лосьоном после бритья, ибо он был весьма небрит. Не знаю, чем была сосновая свежесть, но она разодрала ему лицо – об этом сказал запах крови, засохшей на ссадинах.
– Нет, не беспокойтесь! – быстро сказал он. (ДА, он еще и говорил) Как будто если я побеспокоюсь, что-то разобьётся, – не нужно, всё в порядке, честное слово, не беспокойтесь!
Это окончательно убедило случайного не очень вменяемого после презентации прохожего, что перед ним в высшей степени воспитанный человек, трезвый и порядочный, волею судеб оказавшийся в лохмотьях, в обмороке, посреди Гайд-парка. Это было невероятно сексуально.
Есть целые произведения искусства, продаваемые порой за большие деньги, единственное назначение которых – встряхнуть и вывести мозг потребителя и обывателя из увлекательной игры в прятки с самим собой. Не то чтобы я завидовал Энди Уорхоллу, но в общем да, я завидовал Энди Уорхоллу. Незнакомец с лицом, как на картине Грёза, абсолютно трезвый, лежащий поперёк аллеи Гайд-парка был необъясним и загадочен как НЛО. И как же ранил тот факт, что респектабельный прохожий в штанах, подвёрнутых согласно тенденциям сезона на 5 сантиметров короче, чем следует, на самом деле человек гораздо более пьяный и опустившийся. Почему опустившийся? Он устал от того, что испытывал когда-либо раньше.
– Нет, что вы, не надо!
– Нет, что вы, надо. Я вызову такси.
– Куда?
– До моего дома осталось пять шагов, но сами вы их не пройдёте.
«Лохмотья» – это не просто поношенная немодная одежда. Это продолговатые куски ткани, имевшие некогда общий фасон; реконструировать его больше нельзя. В детстве, читая в волшебных сказках о «лохмотьях», я представлял их себе именно так, и был благодарен жизни за личную встречу. «Лохмотья» расползались, даже не так – расступалась под пальцами. О, это было божественно. Не прошло и 20 шагов вдоль аллеи, а я был возбуждён как сатир. Он был горький, как орешек в ассорти, когда кладёшь его в рот, предчувствуя приторную сладость, и внезапный вкус, напоминающий об отравлении, заставляет прижать пальцы к губам, будто заболел зуб. У незнакомца было рваное дыхание, как у человека, испытывающего сильную боль.
– И не надейтесь, я вам вызову врача.
– Нет! Не…
– Не беспокойтесь, это мой домашний врач, не нужно страховки, ничего такого. И всё будет абсолютно конфиденциально, я клянусь вам.
Будь я хоть сколько-то знаменит, ни о какой конфиденциальности уже можно было бы и не упоминать. Хорошо быть бездарем.
Ингеборг пришёл просто моментально, так что незнакомец мог бы подумать, что это очень хороший, чуткий врач, а я просто знал, что идти ему здесь всего через дорогу, а в это время он всё равно занят тем, что с неумной маниакальностью скачивает скриншоты для Симов. Я оставил его в комнате с незнакомцем и вышел, чтобы не стеснять. Я так и не знал, что это – какая-то серьёзная травма или, может быть, болезнь. И я сейчас так завидовал Ингеборгу, который срежет с него лохмотья, наверное, все, полностью.
– Ну и что с ним?
– Я тебя поздравляю, – Ингеборг изобразил брезгливое выражение лица, – ты подобрал наркомана. Но в плане размеров ты не ошибся, так что пользуйся скорее, пока у него там ещё что-то может стоять. Мой диагноз – эйч, так что это вопрос считанных месяцев.
Он пожелал мне беспокойной ночи и ушёл.
Незнакомец лежал, укутанный до подбородка, и ему было очень тяжело – я знаю такое ощущение, когда так хочется спать, что заснуть уже не можешь. Я откинул одеяло и бросился к нему, срывая с себя сорочку.
– Ничего не бойтесь! Только скажите, что вы принимаете, мне ничего не сложно достать, у меня даже здесь немного есть. Это эйч, да? Мне правда не сложно, абсолютно не сложно!
– Нет, нет, я ничего не принимаю, вы ошиблись… простите…
Он выглядел смущённым, ему было неловко, что он не наркоман. Он делал движения, словно хотел бы высвободиться, но я лежал на нём плашмя, и нас разделяли только мои брюки.
– Я всё сделаю, – перешёл на шёпот этот негодяй я, – всё, что захотите.
Он был хрупким, по нему было страшно водить пальцами, как будто можно было попасть в жуткую открытую рану, но он был сильным, в особенности же в сравнении со мной. Многие думают, что я посещал специальные гламурные курсы избавления от мускулатуры. Он повалил меня спиной на кровать и жалобно спросил:
– Что вы делаете?!
Весь он полностью оказался затуманен возбуждением, но, казалось, ничего не страшило его больше его же собственного тела. И он ещё к тому же разучился расстёгивать пуговицы, в особенности на штанах у посторонних людей. Он никак не мог это сделать.
– Если вы считаете, что это безнравственно, вы можете отказаться в любой момент, – сказал я с достоинством и лёг под него уже полностью голым.
– Пожалуйста, не надо, - умолял он и пытался отодвинуться, видимо, чтобы не трахнуть меня ненароком, пока не договорит, - вы не знаете, кто я; зачем вы мне так доверяете?
– Потому что всё не имеет никакого значения. Даже если вы ВИЧ-положительный. Я угадал? – спросил я и встал на четыре точки. Прежде, чем он успел опровергнуть что-либо, он уже трахал меня. Первые пару минут я был ещё не в обмороке и пытался сделать так, чтобы он не засаживал на всю длину, я пытался выскользнуть, но он так и провалял меня по всей кровати, ни разу даже не дав вздохнуть.
Мне уже сложно вспомнить, в какой позе мы лежали, а он держал меня за бёдра и двигал как неприличную игрушку. Вся простыня уже была мокрая вокруг, а он всё ещё плакал и кричал: «Сириус, жизнь моя!»
Он не знал, разумеется, где в доме я держу нашатырный спирт (я, кстати, тоже не знаю). Он даже не знал, куда идти, чтобы принести воды, хоть из-под крана. Понятно, что был напуган сверх всякой меры, что-то бормотал неразборчиво.
Наверное, это и было не так важно. Я понял, что руки у него – неожиданно – с приличным маникюром, ухоженные, и, главное, бесконечно мягкие, как розовые пяточки на кошачьих лапах. Он глади меня и бормотал.
Я заснул, так, задремал на несколько минут, ещё с улыбкой на лице. Когда я немного проснулся, мы лежали на боку, и он прижимал меня к себе, причём явно не спал. Наверное, думал о чём-то.
Засыпая обратно, я завёл руку себе за спину и так, скорее ради шутки, попробовал слегка у него поддрочить. Это как-то очень быстро подействовало – он подтянул мне под бёдра подушку и снова вставил, навалившись всем телом.
Чёрт побери, он было сплошно литературной цитатой, я бы сказал, он трахался как Байрон, а временами даже лучше. Он снова прижал меня к себе как плюшевую игрушку, потискал и сказал:
– Меня зовут Ремус Люпин.
И усмехнулся. Можно было бы сказать – невесело усмехнулся, а я бы сказал – усмехнулся с нравоучительным подтекстом, дескать, в наше время молодые люди, прежде чем заняться с незнакомым мужчиной сексом, узнавали его имя. Он был старше меня.
– Ты думаешь, я распущенный?
Это прозвучало так беспомощно, как всегда звучит, когда нужно разубедить убедившегося.
– Ну, я так не думаю, – ответил он из вежливости.
– Я не распущенный. На самом деле всё совсем по-другому. Я ушёл от Ингеборга, когда он решил жениться. Он хотел, чтобы было и то, и другое одновременно, но я его обломал. Теперь он злится, поэтому он сказал, что ты наркоман.
– Он хотел тебя действительно предостеречь.
Рядом с ним меня охватывал гибельный восторг – месть за то, что я никогда не хотел улететь с крыши небоскрёба. Он старался меня напугать – это было ясно. Но возбуждён я больше всего когда напуган.
– Я не наркоман. Я оборотень. И каждое полнолуние…
– А полнолуние скоро?
– Только что было.
– А, - сказал я вежливо и уснул.

Предисловие к рисунку (долгое)
На самом деле, это кадр из фильма, где играл совсем еще молодой Тьюлис. Черт знает, что за фильм, я лично не знаю, как он называется (кстати, кто знает, тому спасибо з аранее за инфу). Кадр из фильма представляет собой следующее душераздирающее зрелище:

душераздираться

Этот кадр мы, народные очумельцы, немного подправили, дабы он стал более подходящим к нашему любимому пэйрингу Люпин / Блэк. Как все могут заметить, персонаж Тьюлиса в данном безымянном фильме - подсудимый, скорее всего, о чем свидетельствуют своим видом двое крепких ребят позади. Мы убрали ребят долой, и теперь

вауля

Психологический роман.
Авторов двое.
Пэйринг: СБ/РЛ
Рейтинг: детский.
Еще всякие прибамбасы: романс, ангст.
Дисклеймер: мадам Ро права, а мы - грязные извращенцы!

Только, как говорится, не пытайтесь повторить это дома. Я был отъявленным, и с самого раннего детства. В основном, знаете ли, по той причине, что трудно быть из хорошей семьи и сохранить психику в целости, потому что если в 10 лет бэбик играет на фортепьянах и кушает черешню ножом и вилкой, то, пока никто не видит, он будет поджигать занавески. В общем, да, я поджигал занавески. Было дело.
Потом я уехал учиться. Там от меня, откровенно говоря, тоже претерпели, но учебное заведение оказалось куда более человечным институтом, нежели семья, и я в ответ чаще проявлял к нему милосердие. Да, пожалуй, именно так.

Начиналось всё это как-то так… Сумбурно и абсурдно отчасти. В основном потому, что в случившееся накануне никто из членов семьи по-настоящему не верил. Письмо директора приняли к сведению, но в истинности происходящего продолжали сомневаться. В моей памяти и остались не столько полупраздничные хлопоты со школьными сборами, сколько это всеобщее ожидание эдакого небольшого, лёгкого, но сокрушительного провала. Но. Во-первых – некуда деваться, во-вторых – не откажешься, а в третьих – уже не важно, что в-третьих.
Короче говоря, моя жизнь начинала налаживаться. На 13-м её году.
А потом и чувство облома исчезло, когда отец и мать помогали мне выбраться из камина в кабинете моего будущего декана. Сама декан и директор меня ждали, всё было очень вежливо и прилично. Отец, слегка трясясь, держал мой чемодан, мать – меня, а я – рот на замке. Это потому, что пока шли все установочные и объяснительные беседы, я очень боялся, что не выдержу и заору как ненормальный от своего ненормального счастья.
Потом меня отвели в пустующую гостиную, показали моё место в спальне на 4-х человек, намекнули на список запретов и ушли.
Пока законные обитатели были на уроках, я разложился вещами и душой на указанных местах и понял, что уйду отсюда только через свой труп. И это потому, что труп ляжет на пороге и не захочет убраться.
Потом я напился остатков домашнего морса из морковки и стал ждать решения своей судьбы в образе передобеденного пришествия своих соседей.

Ёлки-палки, чуть не прослезился. Я и не думал, что ты всё воспринимаешь так близко к сердцу.
В общем да, Рэм у нас возник сразу на втором курсе, но этого практически никто не заметил. Мы с Джеймсом коллективно стояли на ушах, и всего нам в жизни хватало. Впервые я обратил внимание на Рэма, когда он умудрился в хлам убить всю свою выходную одежду, причём так, что её пришлось репарировать заплатками. Я ощутил мощную зависть, потому что в силу изъянов в воспитании чрез свой первый забор перелез, стыдно сказать, в одиннадцать лет. Да, это было невыносимо. Я так никогда не умел.
Даа, Рэм выглядел просто как с помойки, и этот факт рвал мою гордость на части. В начале я чуть не обозлился на него за такие успехи в деле распиздяйства (клянусь чем хотите, я это говорю совершенно искренне), но потом понял, что с Рэмом стоит сойтись поближе, хотя бы ради того, чтобы он раскрыл свой секрет – где можно так лихо расхреначить практически новую вещь.
А ещё дело было вот в чём: в подарке.
В детстве я всё время порывался что-нибудь подарить своей маман. Как у всех – на день рождения хотя бы. Сижу, бывалча, гроблюсь недели три, собираю ей, допустим, табуретку. Сумел, сделал, сам налюбоваться не могу. Оно конечно, всё кривовато выходило, но ведь от души – очень серьёзно хотел её иногда порадовать.
А она – всегда – абсолютно всегда – когда брала эту табуретку, ну или ещё что-нибудь, что я ей там пытался подарить – говорила вот в точности одно и тоже: «Спасибо, конечно, милый, но для меня самым лучшим подарком было бы твоё хорошее поведение». И что тут остаётся? Только плюнуть и отойти. Но я, между прочим, всё равно надеялся, что когда-нибудь она так не скажет. До 15 лет надеялся, таскал ей на праздники всякую ерунду. Ну это ладно, это проехали.
Всё дело было в подарке. Вот он там сидел в продранной мантии, даже плащ где-то с концами похерил – дышал после уроков свежим воздухом. Я подошёл к нему со своим плащом и, в общем, отдал ему свой. Бери, – говорю. Я немножко, конечно, трусил. Вдруг, думаю, и он тоже затянет ту же волынку про поведение?
Но ничего, обошлось.
Это, граждане, очень здорово, когда есть кому делать подарок.

Да, это здорово. Не знаю, как это назвать ещё точнее, но Сириус тогда был больше, чем манна небесная.
Без него мне жить было и хорошо, удобно, интересно, и отвратительно. Да, именно так.
Я учился в лучшей школе, как один из лучших учеников. Меня уважали преподаватели и просили списать сокурсники. Мне было куда приложить мозги и чем занять руки. И при этом я оказывался день ото дня в изоляции худшей, чем когда-либо. И это при условии, что еще никто не знал, что я есть оборотень. Вот красота начнется, когда узнают, да?
С другой стороны, возможно, знай кто-то про этот прикол, мне оказалось бы легче. Может быть, мне было бы удобнее. Потому что появилась бы причина, чтобы обидеться и разозлиться на всех, на жизнь и вообще. А вот когда так…
Я ведь пришёл тогда очень не в кон. Очень неудачно. Они все уже прилично и прочно ознакомились, подружились, создали свои команды, шайки и банды, а я был еще не с ними. Я был тогда даже не с их врагами. Я просто «был не» – просто не был.
При этом даже те, кто хоть как-то общался со мной по учебным и околоучебным делам, не пытались не то чтобы приблизиться, но хоть дать возможность заметить мои старания к сближению.
Так оно и шло где-то около двух месяцев и пришло прямо к моему Дню рождения. Который пришелся как раз на конец полнолуния. А тогда ко мне пришёл Бродяга с плащом и снял меня с том подмороженной трибуны на стадионе. Я помню чётко, что стоял рядом с самим Сириусом Блэком и понимал, что больше ничего и никогда не попрошу.

Но дальше дело пошло еще веселее! Когда Рэм признался, что он оборотень, я почувствовал себя человеком, который шёл устраиваться на работу, а его назначили королём. Такого везения я в жизни своей не видал, да больше уже и не увидел. Правда, первые несколько лет, пока мы не наловчились превращаться в разнообразные, соответственно, организмы, это доставляло нам чисто теоретическое удовольствие. Рэму это не доставляло удовольствия явно никакого вообще, но он всегда был выше простых земных радостей и развлечений.
Зато его можно было носить на руках. За полсуток до полнолуния его просто валило с ног, так что приходилось вытаскивать его с уроков или с обеда. Он был старше меня на год (да он и сейчас, впрочем, старше меня на год), в общем, он был старше, и первые года два чуток выше меня, но потом я его всё равно обогнал. А в плане упитанности и всякой там мускулистости я всегда был впереди, так что носил его безо всяких проблем и с большим удовольствием, потому что это было прикольное взрослое занятие.

И мне это нравилось, честно. Все правда, Сириус был действительно и крепче, и сильнее меня. И вообще, он был таким, что к нему хотелось незатейливо и наивно прильнуть и остаться так… насовсем. Такое положение вещей не отменяло всю гадость полнолуний, но позволяло прочувствовать многое другое, что делало гадость малозначимой.
А потом в игру вступил непредсказуемый и неожидаемый, но совершенно неизбежный фактор. Я начал взрослеть, и зверь мой тоже стал расти. Мне переставало хватать забрасывания тёплыми апрельскими ночами ёжиков в кровати слизеринцев. И волку – тоже. Хех, волк был вообще сыт по горло ежиками.
Мы оба рвались на волю, и если у него это было просто «надо», то у меня это становилось чем-то уж совсем неописуемым. Его простые как полено потребности, переносились, нереализованные, на меня, и тут же переставали быть простыми. Всё усложнялось и портилось на глазах от месяца к месяцу. Меня уже начинало нешуточно ломать и, надо думать, я натворил бы изрядное количество нехилых глупостей, но мне снова помог Сириус.
Потому что во всё был виноват именно он.
Или – не виноват, но то, что он – это уж несомненно. Потому что везде, всегда и при всём был он. Он всё придумывал и он же всё доделывал. Он брал ответственность и он отвечал. Он был самой яркой звездой на небе и для меня. И когда становилось так, что хоть беги из себя бегом, я думал о нём. Я его любил.
И совсем уже не невинно. Просто. Лю-бил. И не знал, что могу такое сказать.
Ну и всё, что случилось дальше, потому и случилось молча. В нашей пустой спальне, на очередное полнолуние в пасхальные каникулы. Он тогда принёс меня из леса…

Дальше Рэм в порыве откровенности написал про наш первый раз, но потом всё зачеркнул. Я тоже не готов рассказывать об этом подробно, могу только заверить, что он был. Кстати, это Рэм первый начал. Я всегда был немного более тормозным в этом плане. Зато Рэм, например, тормознутым не был. Он клевым был. Да. Именно что.

Про меня и Сириуса Джим и Питер узнали через неделю где-то. К этому периоду можно отнести пару их замечаний. Одно смешное – про реакцию Джима, которого мы смущали, как ненормального, и другое – про Питера, подробности которого мне и поныне неизвестны, зато известны последствия. Думаю, впрочем, что дальше рассказывать не стоит. Да и не о том сейчас речь.
Где-то в эти счастливейшие времена Джеймс и Сириус окончательно воплотили идею об анимагии. И мы стали активнейшим образом её использовать. И это после слов Сириуса, что он не может стоять в стороне, когда мне так плохо. После этого, я вообще не понимал, кто и как может быть недоволен такой жизнью, я лично радовался ей на износ. Бескрайно.
Вместо края был Северус Снейп. Собственно, он вполне мог бы быть и тем самым краем – ломкий, резкий, с иззубренной, обрывистой душой. Одним свои видом он способен был легко поделить любое бытие на до и после.
В точности также как и сейчас, его несколько побаивались. Я и не припомню, чтобы хоть кто-то хоть раз не замолк в его присутствии или при его появлении. До сих пор не понимаю, как это его не сделали префектом, или хотя бы старостой. Вот уж была бы всем дисциплинам дисциплина. Впрочем, он это наверстал, и не по-детски, став преподавателем.
А тогда мне было его жаль. В череде моих вопиюще счастливых дней, когда от благости и любви к миру хотелось утопиться в этой же любви и благости, я видел, и более чем часто, рядом с собой некий сторонний и полностью закрытый объект, чьё существование служило для меня … Ну, как бы подтверждением того, как сложилась бы моя собственная жизнь, если бы они не стали такими классными и чудными, какими они стали.
Нет, я не лицемерю, по крайней мере – сознательно. Я и правда сочувствовал Северусу на полную катушку, и жалел его даже, и заступался, молчаливо, конечно. Про себя. Я правда понимал, какой беспросветной была его судьба на фоне моего рая. Но не хотел сказать хоть слово поперёк Сириусу. Ну да, боялся, на самом деле, конечно, боялся. Это если совсем честно. Короче говоря, не было такого издевательства, которое Джим, Пит и Бродяга не провернули бы над Снейпом, и не было момента, когда бы я не посострадал ему, одинокому такому и мученику науки.

Какая-какая у него душа? Зазубренная?!
И кому-кому это ты слово поперёк не мог сказать?! Вот не помню вечера, чтобы Рэм меня не надпилил: не трогай Снейпа, не стебись над Снейпом, бедненький Снейп. Тут кто хочешь его возненавидит.
Если же серьёзно, то я совершенно искренне не помню, как зародилось моё нехристианское чувство к Севачке. И здесь очень важен вопрос яйца и курицы. С одной стороны, я невзлюбил этого облезлого урода (зачёркнуто), смутно ощущая, что он угрожает моему исконному праву быть единственным и не затмеваемым. Не скажу, чтобы нас когда-нибудь путали, но когда этот тип маячил поблизости, я начинал опасаться, что Рэм обратит на него внимание. Правда, он никогда не говорил о нём иначе, как запрещая мне отрывать Снейпу голову, но я бы, согласитесь, не начал отрывать Снейпу голову, не начни Рэм мне это запрещать! В общем, там всё было очень сложно. Сейчас я вынужден признать за Снейпом ряд достижений и вообще он дельный малый, но это нисколько не отменяет того факта, что в школе он был просто сопливым недоноском.
Кстати, он был порядочным мерзавцем. Один раз, он, скотобаза, сбросил меня с метлы, да так ловко, подонок, что даже Рэм подумал, будто я сверзился сам. Это было заклятие «Абсолютной Скользкости» – по-моему, даже название само говорит о крайней низости всех, кто его применяет. Это был один из самых чёрных дней моей жизни, между прочим.
Потом мы с предками окончательно пожелали друг другу сдохнуть, и больше никогда не общались. Я честно, до последнего, рассчитывал, что они пересмотрят свои жизненные позиции и сделают моё существование у них более сносным, но этого не произошло. Возможно, то же самое они думали обо мне – что я там как бы изменю взгляды и всё такое, но я ничего такого не сделал. Да я и не знаю, что я должен был бы сделать, чтобы было как они хотят.
У моей маман, видимо, вообще сложилось убеждение, что худшая характеристика для человека – это то, что он мой друг. Все, с кем я дружил, вызывали у неё такие приступы остроумия, что хоть из дома беги. Я, конечно, тоже вёл себя довольно вызывающе, но мне надо было делать скидки на возраст.
Я познакомил маман с Рэми и сразу сказал, что он оборотень. Думал, на правду она ничего сказать не сможет. Нифига! Знаете, что она тут же спросила? «Это потому, что в полнолуние он превращается в аккуратного, со вкусом одетого юношу?»
Примерно тогда я и послал её к чертям собачьим. Да, именно.

А ещё к чертям собачьим всех послал дядюшка Сириуса, и Бродяга получил вполне приличное наследство. Мои родители тоже выделили некую сумму на окончание школы и поступление в университет, и потому мы оказались в заметном выигрыше.
Мы все стали вдруг такими взрослыми, прикольными и значимыми, просто на загляденье. Компания домовладельцев и обручённых так гордилась собой, что сложно было просто пройти мимо нас по улице и не задуматься о том, как нам замечательно.
Сириус познакомил меня со своей семьей… Да, это было очень забавно. А вот моя родная семья отнеслась к вскрывшимся фактам с некомментируемым равнодушием.
К этому же периоду можно отнести ещё одно, скажем так, приключение. Тогда Сириус впервые на моих глазах избил человека. Правда, этим типом был Люциус Малфой. Кажется, противостояние Сириуса сторонникам Вольдеморта имело весьма специфические, но неколебимые временем и пространством корни.

Что я подрался с Малфоем – это чистая правда. (А как трагично начал – «избил человека»! тоже мне избил, тоже мне человека.)
На самом деле Малфоя в последнюю очередь досталось из-за Вольдеморта, а в первую – из-за женитьбы на Цисси. Нет, не с того начал.
В общем общие знакомые намекнули мне, что Малфоя как бы приняли в семью вместо блудного меня. Я, конечно, их всех сам послал и не желал иметь больше ничего общего, но со стороны моих родственников такой поступок был изрядной подлостью, на мой взгляд, и мне, если уж совсем начистоту, стало зверски обидно. А Малфою – больно. Гы-гы.
Так вот, в детстве мне внушали, что рано или поздно я на ком-нибудь женюсь. Я не мог не обдумать этот будущий шаг, а поскольку из дам моего возраста мне на тот момент были известны только кузины, я начал выбирать из них. И остановил свой выбор на Цисси. Во-первых, потому что мне сказали, что брюнетам нравятся блондинки, а во-вторых, потому что с Беллой мы дрались до кровавой юшки сколько я себя помню. У меня всегда были смутные представления о семейной жизни, но то, что это будет не жизнь, я представлял уже вполне отчётливо. В общем, хорошо, я побил Малфоя. Практически просто так.
Только меня больше всего беспокоил тот факт, что Рэм стал ужасно засекреченный. У него там был его университет, жизнь, совершенно отличная от моей, мы встречались только по вечерам, утром он просыпался раньше меня, а я потом завтракал, как дурак, один, и всего-то было развлечений, что выть на люстру. Всё было, конечно, хорошо, но я свалял глобального дурака.
Поскольку все вокруг заразились дружно шпиономанией и искали Пожирателей смерти во всяком шкафу (это я оправдываюсь), я, в общем, начал подозревать в чём-то нехорошем Рэма. Вот моя маман мне всё время говорила, что все вокруг мне льстят, а на самом деле я набитый дурак. В общем, она бы мной гордилась – я действительно поступил как дурак, причём самый отборный.
На самом деле Рэм просто всегда был умнее меня, а мне начало мерещиться всякое – дескать, он такой осведомлённый и так во всё классно вникает, потому что шпион. Теперь я понимаю, что и улик-то даже никаких не было, поводов не было ни одного, это я сам всё придумал на ровном месте; потому что я к этому ещё и историю целую сочинил. Что Вольдеморт ему пообещал какое-нибудь хитрожопое средство перестать быть оборотнем, и Рэм не смог отказаться. А это потому, что вы не видели, как его плющило каждое полнолуние. А я видел, я его в охапке держал, пока его ломало, сам весь чувствовал, как его изнутри выгибает и это, в общем, это просто так никогда не проходит.
Я себе это так нафантазировал, что он получит от Вольдеморта способ вылечиться, потом мы Вольдеморта эффектно согнём в бараний рог, а о том, что я догадался насчёт Рэма, я никому не скажу. И ему потом скажу: всё знал, но молчал, как болонка. Потому что понял и не осуждаю. И мы, типа все такие победившие, уйдём в светлую даль.
Слушать надо было, что маман говорит. Болван и есть.

О боги мои, осьминоги мои! Нет, я, конечно, осведомлён о безднах фантазий, таящихся внутри черепушки Сириуса, но!.. Не до ТАКОЙ ЖЕ степени! Хотя это объясняет если и не всё, то более чем многое. Очень многое.
Да, конечно, Вольдеморт был велик, ужасен, осел, козел и ящерица, да, конечно, сами мы все поголовно были героями и вообще. Не было и нет никаких сомнений в том, что Поттер-младший есть Избранный.
Это очень трудно, но необходимо объяснить. Необходимо потому, что без объяснения не понятно будет, ради чего же мы вообще тогда коптили небо, а трудно – потому что невозможно подобрать никаких иных слов, кроме вопиющих банальностей. Хотя, если задуматься, ничего другого и быть не может, ибо явление это и есть воплощённая банальность. Обыденность.
Потому что Джеймс и Лили только что поженились и вылезали из койки только за поесть. Потому что я вёл жизнь примерного студента-заучки, а Сириус возбухал на всех уровнях андеграунда, богемы и гламура. Потому что Дамблдор не любил Вольдеморта не за что-то и не вопреки чему-то, а как в том анекдоте: ну не люблю я тебя, мужик, не люблю. Потому что мы все жили и не собирались это занятие просто так бросать.
Это я веду к тому, что никак невозможно было в полной мере отследить, откуда же на самом деле пришла беда. Как бы мне не хотелось сейчас мудро и задним числом вскрыть причины и следствия, я буду стараться быть объективным и просто промолчу об этом.
Да, никто ничего не знал. Но никто ничего и не хотел узнать. Никто не хотел вообще хоть чего-то.
Джим и Лили поверили в силу заклятия Доверия и остались в стране, не скрылись с сыном, Сириус так и ходил, дуясь на меня и обдумывая свои шпионские романы, я был просто дурак, даже анализировать нечего, насколько я был глуп. А ещё был Питер, но на него было всем наплевать, уж очень незначительными нам казались все его метания и страдания. Это если мы вообще знали, что они у него были.

Да что там знать! Я, если честно, всю, жизнь его в упор не видел, и всё, касающееся него, мне было, извините, фиолетово. Когда всё, собственно говоря, детонировало, я счёт времени потерял и забыл, где тот поводок, на котором держались мои мозги. И, если совсем честно, очень приблизительно помню всё то, что вообще происходило. Когда я пытаюсь вспомнить, что у меня в те дни было перед глазами, создаётся ощущение, будто я ходил за самим собой и самому себе смотрел в спину.
Я совсем перестал верить Рэму. Когда я пошёл убивать Питера, я Рэму даже ничего не рассказал.

Вот об этом я и говорил. Никто ничего не знал, никто друг другу до конца не верил и все мы дружно пропустили крысу в самом прямом смысле. Все разрешилось в ту самую ночь. До неё мы жили так… Не то, чтобы все считали, что гадость вроде смерти случится с кем угодно, но не с ними, но так словно бы с ними не случится именно она. Это была не надежда, а укрывательство в плену собственной веры. И в ту ночь всё сломалось.
Не стану гадать, кто из выживших что думал на эту тему. Я лично – ничего. Только в это ничего, как сейчас могу вспомнить, канули целые сутки, и трезво воспринять реальность я оказался способен не раньше следующей ночи.
Которую провёл с Сириусом. Он был совершенно невообразимым и всё время молчал. А под утро сказал мне что-то о делах с наследством и приказал за ним не ходить. Я тогда и не понял ничего. Просто прикрыл глаза, думая что-то о приготовлении кофе после наших бурных развлечений, а потом просто открыл глаза… А его уже не было рядом. Давно.
Везде летали совы с сообщениями, что Сириус Блэк предал Поттеров Вольдеморту и угодил в Азкабан.
Потом у меня была ещё надежда: может я ещё не проснулся, а?

Сначала мне стало дико смешно оттого, что я пожалел Питера. Это всё враки, что мне не было дела до его жизни. Я лучше всех знал, как он любит Поттера.
Есть такой сорт литературы, называется, кажется, коктейльная шинель. Там речь про людей с малогабаритными душами. Любит такой человек, например, хоккей на траве по четвергам в 18.30. вот он так и живёт: самый плохой день для него – пятница, суббота тоже хреново, но уже лучше, и так пока не наступит вечер среды, когда он заранее заготовит себе чисто выглаженную тенниску. Человек живёт так от четверга до четверга, а потом площадку закрывают и человек, не пережив такого, например вешается. Читающие такие истории должны испытать потрясение и по-новому взглянуть на мир.
Я очень любил такую литературу, она меня, дурака, и подвела. Я опустил руку и пожалел Питера, у которого в жизни не было ни бога, ни цели – один Джеймс. Джеймс был классный чувак, но он был весь насквозь каменный, и до Питера ему было ещё меньше дела, чем мне. Мне было больше дела до Питера, к тому же я читал коктейльную шинель, и вот не убил мерзавца.
И я заржал, потому что понял, каким крутым считал себя всю сознательную жизнь, а тут спасовал перед собственной любовью к литературе, потому что подумал, будто Питер пошёл на ублюдство из любви. А он, господа, просто пошёл на ублюдство, да и все, он-то ничего не читал. И он остался самым белым во всей истории, этот маленький корявый мерзот, а я остался смеяться над собой. Я погубил себя и оставил окончательно одиноким Рэма, но зато, чёрт побери, я вовремя вспомнил о милосердии и иных культурных ценностях!

Если бы я жил в сказке или хотя бы в дрянном романчике! В любой версии придуманного мира, где реальность подчиняется твоим, и хорошо продуманным и заштампованным законам. Дожди над могилами, лепестки роз над любовниками. Это я всё к тому, над чем Сириус так сокрушался и над чем ржал.
Я тоже всего этого хотел. Исполнить сказку и последовать вечным ценностям, и войти в легенду, вытащив любовника из Азкабана. Я тоже так всего этого хотел, но мир был реальный. И я имел право хотеть сколько влезет. А так даже дождя не было.
Это очень трудно рассказать. Очень трудно даже для себя объяснить, что же за чувства переполняли меня тогда. Сириус – он, может, и мог бы, а я всегда предпочитал точные и естественные науки. А о милосердии и не задумывался, кроме как по катехизису – это хорошо, а это плохо.
В общем, в памяти остались простые перечисления фактов: ясное небо, совы и фейерверки, радостные люди, заполненные улицы.
Среди всего этого великолепия бродящий и отношения к празднику совсем не имеющий я. Мне пришлось убраться из дома Сириуса, который был конфискован и опечатан, мне зверски хотелось есть, а когда долго гуляешь, то некие неоправданные ожидания вроде как отвлекают.
Родители, сами оказавшись не в выигрыше, поддерживать меня не могли, а оборотней перестали брать на работу – нечего, мол, прогибаться перед напоминаниями о минувшей тьме. Люди в то время вообще стали смелее и раскованней. Очень легко, не то, что раньше, могли подойти, поговорить, повысить тон, дать по физиономии. Если не удавалось убежать первым.
На честном слове, силе и самолюбии я закончил университет, с отличием, высокими характеристиками и правом преподавания трёх дисциплин. Только вот рекомендаций для этой работы мне не дали и не смогли ничем помочь. Я вышел во взрослую жизнь с полным бардаком в голове и пошёл по ней искать угла, и приработка, и ещё хоть какого-то чуда.
А ещё ведь было и то что… Был Сириус. То есть – Сириус не был.
И время внутри меня так и не сошло с той минуты, когда я засыпал, думая, что утром буду варить кофе.

Конечно, я сначала подумал, что жизнь закончилась. Действительно, пожили – и ладно, пора и честь знать. Я не стал прибегать к самоубийству, хотя это тоже было бы правильным выходом. Я избрал второй, другой, в общем, оставшийся вариант. Наконец-то подумав (надо быть честным: я за всю свою жизнь не часто утруждал мозги, так что им грех на меня жаловаться), я рассмотрел ситуацию со вех сторон и трезво оценил всё. Жить ради самого процесса жизни, то есть в своё удовольствие, как раньше, теперь бы уже не получилось, следовательно, мне необходимо было то, ради чего жить. Вначале я подумал о том, что надо бы подумать о восстановлении своего доброго имени. Но жить ради такой ерунды мне стало лень и пришлось думать дальше.
Я вспомнил о Рэме, но тут же забыл о Рэме, потому что если бы я действительно думал о нём хотя бы раз в день, у меня бы ничего не получилось, я бы сошёл с ума, и все, и больше ничего. Моя тупая мудрая шкура знала, что мне никак нельзя помнить, как от меня по живому отрезали Рэма, поэтому я не вспоминал ничего о Рэме, а только мечтал «как будто Рэм тут». Каждый день эти твари жрали мои воспоминания о том, что я успел про себя насочинять, а я тут же сочинял новые. Это было, чёрт побери, забавно. Я передумал умирать, когда понял, что война продолжается. Воевать подавляющим числом, в блеске и славе, каждый дурак может, а ты, Блэк, попробуй битый, из чулана и без оружия. Я попробовал. Мне понравилось. Инфы, правда, было маловато, но уж зато всё просочившееся я обсасывал до косточек.
Правда, однажды я всё-таки чуть не сошёл с ума. Мне начал являться Рэм. Я очень хорошо понимал, что это не призрак, а галлюцинация, потому что призраки чёрно-белые, а этот был цветной, только неяркий, и призраки болтают много и с удовольствием, а он шёл на меня, как слепой и растерянно говорил: Сириус, Сириус. Я видел его не знаю сколько времени подряд, больше трёх дней – это точно. Вначале мне было хорошо от этой галлюцинации, но потом я понял, что это только начало, а за ним – бездна, из которой я уже не выберусь, и гудбай.
И я усилием воли заставил себя не видеть галлюцинацию. Это не так трудно. Если от нее отворачиваться, она пропадает.
На самом деле этих лет как будто бы не было. Годы состоят из домов, в которых живёшь, из учёбы и работы, из того, что носишь, из походов в парикмахерскую, из праздников и подарков, которые к ним готовишь – вот из всяких таких вещей они и состоят, иначе было бы невозможно отмерять время. Там у меня нечем было его мерить. События приходили ко мне как на дно кастрюли с киселём, оставались, сколько хотели и уходили без привета. Сменой соседей за стенами нельзя мерить время – они меняются когда как. Потому дудки, не было никаких двенадцати лет. Не было, и всё тут.
Зато потом я узнал самый благородный из возможных вкус и запах свободы. Когда я ушёл оттуда, помнится, был лёгкий шторм, балла два, и всё одинаково свинцового цвета. Настоящая свобода никогда не была мне заметна, и тут уж каждый меня поймёт. В школе свобода вообще глупая, как воздушный шарик – она заканчивается, когда с ней наиграешься. Когда я плыл к берегу, мне становилось немного нехорошо, и я думал, что могу утонуть – а тогда всё, двенадцать лет насмарку, зря сидел, мог бы сразу сдохнуть. Я поднимал глаза вверх и видел свободу. Это обоюдоострая штука, так что правильно её многие остерегаются. Свобода – это когда ты распрямляешь спину и говоришь «я». Вот что такое свобода.

А у меня было смирение. И мне не сложно было ему научиться. Да, совсем не сложно. Даже проще оказалось его никогда не забывать и вечно следовать пути каждой клеточкой тела и минутой жизни. Любой эпизод тогдашней моей биографии посвящён был только ему одному. Ещё было: не повышать голос, не спорить, не хамить, не плеваться. Я следовал пути, что приводит иных магов к полной аскезе, а иных людей, говорят, приводит к Богу. Несмотря на то, что я был маг и к Богу мне было не с руки, мне неистово туда хотелось. Жаль только, что неразумно как-то хотелось, а то, вероятно, к нему бы я и попал. И попросил бы за Сириуса. Просто попросил бы. На всё остальное сил уже не было.
Одним словом, тогда я стал таким, каким и стал. И за это я буду презирать себя до конца своей бессмертной души – тогдашний я совсем потерял надежду.
Потом, в середине где-то 11-го года, был ещё этот мальчик, выволокший меня из центра Лондона после полнолуния. Он считал меня, на человеческий манер, то ли прокажённым, то ли наркоманом, травящего себя такими смешными и плохо организованными зельями, что становилось ещё смешнее. Он был очень добр, настолько, что стал моим любовником и в первый же вечер услышал от меня, что я есть оборотень. До конца он ни во что услышанное так и не поверил. При этом за полгода жизни с ним я не мог заставить себя молчать и перестать иногда называть его Сириусом. А когда он не выдержал и всё-таки спросил меня про имя, я понял, что смирению пришёл конец.
Я старался не смотреть ему в глаза, так было стыдно, отвернулся в сторону, увидел газету на столе… И фото Сириуса в той газете.
И свободу.
Заключение кончилось. Я начал снова надеяться.
Помнится, Сириус называл меня умным, умнее себя. Не знаю, возможно. Я не задумывался, насколько это было правдой, главное, что он так сказал.
Тогда же я умным себя и не припомню. Кроме души моей, вдруг оказавшейся такой безумной и мятущейся, я и не знаю, что управляло моими действиями. Однако почему-то я не стал метаться по стране, рассылать сов в неизвестность и давать шифрованные объявления. Просто принял приглашение на работу и увидел ещё объявление в «пророке», что меня назначили в Хогвартс.
Как бы то ни было, это стало идеальным местом встречи. И я хотел видеть Сириуса по-настоящему. И увидел именно там.

Я не скажу, какая у меня была первая мысль в первую секунду, когда я вновь увидел Рэма. Я скажу, какая была моя вторая мысль: на себя посмотри, Сириус. Если где-нибудь принимают заявки насчёт того, что жизнь прошла не так, как должна была, я сейчас же пойду туда и пожалуюсь.
И ещё я увидел, что Рэм из тех людей, кто рождён, чтобы стать взрослым. Все, кто видел его прежние фотки, наверное, говорили: и это вот Рэм? Хи-хи. Лицо у него как будто бы раньше искало себя, а теперь встало на место. Впрочем, я тут же подумал, что может это и не Рэм вовсе, а просто похож? Дядя его какой-нибудь троюродный, не знаю.
Я подумал, что сейчас буду смотреть ему в глаза и всё пойму; по глазам ведь всегда понятно, он это или не он. И в первую секунду я даже подумал, что это не он, потому что глаза у него были наглухо запечатаны. Я уже подумал, что он сейчас скажет: позвольте, гражданин – и я пойму, что обознался, то есть эта вот как бы похожесть потухнет окончательно.
Но также я очень быстро понял, что ничего не потухнет, ничего не изменить, это Рэм. Я страшно расстроился, мне даже показалось, войди я в другую дверь, за ней был бы Рэм, выглядящий гораздо лучше и моложе. Я не знал только, узнал ли он сам меня. У него зрачки подрагивали.
Жизнь, граждане, это Вселенная, и такие моменты в ней – чёрные дыры. Я увидел, что моя жизнь была как книга, из которой вырвали середину, и осталась ерунда. Я вспомнил себя на вокзале под дождём – что я там делал, чёрт его уже знает, даже и не помню в точности, что за вокзал. Ещё лунное затмение помню. Нечего не скажешь, хорошенькая была жизнь, если больше вспомнить нечего. Я подумал, что сдохну сейчас наверное. Ну обычно перед этим жизнь вся вспоминается, и всё такое.
Рэм на ощупь стал другой. До этого был такой ненадёжный, как будто бы временный, я с детства учился его обнимать, а иначе, без привычки, это делать-то страшно было бы. Он стал больше, это да, но как будто ещё слабее. Он был каждую минуту похож на человека, который падает в обморок.
Я был готов на всё. Зато всё на меня было отнюдь не готово. Я знаю, что многие люди, неплохо вообще ко мне относившиеся, очень спокойно восприняли моё азкабанское сидение, потому что считали, что так всем спокойнее, и в первую очередь – мне. Все знакомы и родственники были так довольны мои сидением, что жалели меня и искренне желали облегчения моей участи. Многие даже бы не возражали, если бы я вышел, но сразу полностью реабилитированным, респектабельным и богатым. Я, понимаете ли, нравлюсь больше всего в ошейнике.
У Рэма были такие глаза, когда я опять убегал на неопределённо-беспредельное время; он меня ни в чём не обвинял, то есть я знаю, что он ни о чём таком не думал, но это головой, а душой он думал: козёл ты, Сириус; что ты делаешь с моей жизнью, Сириус.
И я был готов пожертвовать всем, стать респектабельным и богатым, лишь бы не делать этого с его жизнью, потому что у этой штуки два лезвия, понимаете?

Да, я понимаю, поверь мне, я понимаю тебя, хотя и не мог пройти через всё то, через что суждено было пройти тебе.
Сейчас прошло уже немало времени, всё потрясающе изменилось, но всегда было и поныне есть только одно. Как бы я тебя ни ругал, ни обзывал и ни злился на тебя – я никогда не говорил, даже в подкорке, даже в крови, что ты что-то делаешь с моей жизнью. Я лишь могу сказать, что ты её сделал и ничего иного быть не может.
Или может?..
Ты получил, наконец-то, свою свободу и всё вокруг меня переставало быть чёрным, безысходным и неизменным, потому что я – получил свою. Я понимал тогда, что снова могу начать жить, что единственный в моей жизни человек тоже может начать, и это было словно заново отращивать сердце, при том, что старое уже зажарили и съели.
Где бы ты ни был тогда, ты был не там, где раньше, ты мог двигаться и бороться, и как бы ты ни был – у меня была вера в то, что ты сможешь быть счастливее.
Потом я уехал из школы, благодарный Снейпу за его трепотню как никогда и никому другому. У меня не было сил тратиться на работу. Мне хотелось только смотреть на небо и ждать, когда Сириус вернётся ко мне, или просто ждать, когда… Всё случится, не иначе. И я совершенно перестал замечать свою старую квартиру, случайные заработки и недокорм.
И я снова начал страдать от одиночества, потому что мне стало больно от того, что некому было обнимать меня во время полнолуний и потом. И я снова начинал кричать по ночам его имя. Я больше не удивлялся тому, что я живу. Хотя да, мне хотелось жить с Сириусом. Но про это я уже писал.
А потом он не просто вернулся, а пришёл ко мне.
Это было обычным поздним вечером, и он был оглушительно грязен, голоден с дороги, зол и устал. И я обыкновенно, словно это происходило уже каждый день, впустил его в дом, налил ванну, подобрал чистую одежду, приготовил что-то поесть. За весь тот вечер мы не сказали друг другу и десятка слов, а постель ему я приготовил в отдельной комнате. До сих пор для меня загадка – если бы всё продолжалось так, как я это наметил, сравнимо ли было происходящее с ощущениями, когда тебе по кусочку отрывают, например, голову? Или с головой всё проходит легче? Но это так и осталось вопросом.
Той ночью Сириус сам пришёл ко мне и даже не спросил, ждал ли я его тогда и теперь.
Следующее утро началось ровно в полдень, и я наконец-то напоил его кофе, как и хотел.