Yesterday's deamons likes to play with my mind
I never seems to be cure
Для друзей и соглядатаев.
|
Посты, они же - главы, специально отправлены таким хитрым образом, чтобы можно было читать сверху вниз, а не как тут принято. В пояснениях, надеюсь, произведение более не нуждается, да и не все равно, пояснять я уже ничего не буду, ибо мертв. Далее можно завладеть музыкой, на мой взгляд, передающей настроение написанного. Порядок прослушивания лучше установить самостоятельно.
Forest Stream - Autumn Elegy
Judas Priest - Diamonds and Rust
Dark At Dawn - Forever
Amorphis - Drifing Memories
Helloween - If I Could Fly
Kamelot - Karma
Judas Priest - Angel
Helloween - The Departed(Sun Is Going Down)
Judas Priest - Before the Dawn
Kamelot - Glory
Amorphis - Alone
Dark At Dawn - The Rose of Tears
Requiescat in pace, Loneguard Evil... The Knight of Holy Cross
|
Он жил очень давно и очень странно. Хотя, только сторонний наблюдатель может счесть такое существование странным. Он точно знал, что живет никак. Он не помнил, когда это началось, хотя все комнаты его дома были наполнены кружащими воспоминаниями и вчерашними призраками. Вчера. «Вчерашний день был тысячу лет назад», - иногда поют откуда-то сверху соседи. Тысячи лет, сжатые в секунду или, наоборот, в мгновение, растянутое на сотни веков. Живая вечность на изломе последних мгновений жизни забытого рыцаря Креста – Лонгарда Эвила. Влачиться в вечности, когда за окном, большим и чистым (он протирал его каждый день), годы стекаются в века, века подходят к концу тысячелетия; существовать бесконечно в пересечении звездных лестниц и солнечных чердаков, в заставленных пустыми вещами комнатах, в горах пыльных книг; на изнанке мира, в которой проделано только одно окно, никогда не знавшее штор. Все остальные окна, в бесконечных комнатах, населенных отражениями и сошедшими с ума мечтами, были зашторены; они вели в бесцветное ничто. На изнанке мира бесцветное ничто - вместо неба, а вместо звезд – потухшие глаза мертвых богов.
Все отражения, что, взявшись за руки, ходили по комнатам, были сделаны Зеркалом. Комната с зеркалом была сразу направо по коридору, перед комнатой с Окном. На массивной резной раме из красного дерева стаи волков убивали дракона, и потрескался лак. Толстая зеленая гардина из плотного бархата прикрывала черную поверхность Зеркала – рыцарь пытался закрыть его целиком, но узловатые лапы темноты всегда сбрасывали гардину. В Зеркале всегда отражалось прошлое того, кто к нему подошел, но, кроме рыцаря, к нему подходить было некому, - только воспоминаниям, и тогда они становились яснее и плотнее, и тут же бежали искать в комнатах рыцаря, чтобы закружить его в своем липком танце. Он гнал их мечом.
А сумасшедшие мечты были сделаны самим рыцарем. Их было немного, куда меньше, чем воспоминаний с отражениями, и они боялись показываться Лонгарду на глаза. Одна сумасшедшая мечта хотела прочесть все книги в бесконечном коридоре, что вел из башни на кухню, поэтому она все время пропадала меж пыльных страниц под самым потолком коридора. Сначала она была вполне здоровой, но тронулась, когда узнала, что коридор бесконечный и у него даже нет середины. Раньше мечтаний было больше, но одно из них еще в самом конце начала этого времени бросилось в Зеркало, так и не сказав никому, о чем мечтало.
Что же касается воспоминаний, то их боялся и сам рыцарь. Они не всегда были людьми, хотя встречались среди них и лучшие друзья, и любимые женщины, и даже два старика-отца: один, обернув колени в клетчатый, с пятнышками от чернил, плед, сидел в глубоком кресле, шевелил пальцами в теплых домашних тапочках, и писал в большую книгу мемуары, а другой лежал на взбитых перинах, сжав желтыми старческими руками одеяло, и не сводил стекленеющих глаз с потолка. Иногда воспоминанием мог быть ветерок в углу, вдруг обращающийся в кружение осенних листьев или в шум степного ветра.
А еще за Окном никогда не бывало ночи, хотя рыцарь часто, забыв о сне, просиживал на подоконнике помногу часов, всматриваясь в то, как течет время. Утро сменялось днем, день вечером, а сразу за вечерними сумерками начинался рассвет. Рыцарь ждал ночи, полагая, что в ней есть возможность сбежать, но ночи не было, как не было и других возможностей исчезнуть из вечности на изнанке мира. Так он и жил.
|
Рыцарь сидел в кресле точно посередине комнаты, устало прикрыв глаза. Прямо на него, играя бликами на мытых стеклах, смотрело Окно, оно легко покачивало рамой, и улыбалось зимним утром. Утро это было солнечным, но все видимое небо перед окном заслонила огромная серая туча: он сползала откуда-то сверху, как вывешенная сушиться простыня, и обрывалась за горизонт . Мягкое золотое сияние по краям темно-серой тучи, солнечный день, ложащийся на снег далеких крыш, поблескивание шпиля новопостроенной башни, темное небо и люди, спешащие по своим делам по улице, освещенной невидимым солнцем. Там, внизу, нестерпимо далеко внизу.
В одной руке Лонгард держал чашку черного кофе, а в другой сжимал рукоять меча. Он редко выпускал его из рук: он использовал его как трость, меря шагами объем бессчетных комнат, он, в часы, когда одиночество, растревоженное только тенями прошлого, начинало сводить его с ума, держал меч на коленях, сжав лезвие ладонью, он гнал им назойливые миражи, порожденные Зеркалом, закрыв при этом глаза, как слепец тростью, рубил воздух перед собой. Сама холодная осязаемость меча давала рыцарю хоть какое-то чувство реальности происходившего.
Он уставился в кружение кофейной пенки. Туча постепенно переходила в холодное разорванное зимнее небо, в хаос серо-золотых облаков, всходящих из-за горизонта каскадами. Ветер. А пенка кружится и кружится, не желая останавливаться… и рыцарь понимает, что снова не заметил, как все произошло. Ветер шелестит стопкой листов на подоконнике, смахивает со стола крошки от хлебцев, и те дорожной пылью летят в глаза. Ветер шумит в высокой пожелтевшей траве, летит над холмами, разгоняя рассветно-красные и розово-оранжевые облака. Ветер сразу со всех сторон, срывает капюшон, силится разорвать плащ. Ветер приносит крик чаек, с севера, шум волн, разбивающихся о скалы. Ветер раскачивает древний лес, там, вон там, вдалеке высятся темно-зеленые стены, на юге. Все смешивается: и то, что можно услышать и то, что нельзя, скрип ветряных мельниц с запада, стрекот птиц в далеком лесу, шуршание осыпи, сходящей в море. Ветер. Развевает волосы, разбивается о плечи, стараясь повалить с коня. Усталые руки сжимают стальную рукоять. А ветер все шумит, в нем слышатся лютня и скрипка, голоса бардов, смех детей. И прожженный разбойник Эвил спешит в Крестовый Поход, где всем будет даровано отпущение грехов и долгов. Темно-зеленая дорожная накидка в море парадных белых плащей. Блеск золотой серьги и разбойничьих глаз в чистеньких рядах честолюбивых дворянских отпрысков. Так все начиналось, а кончилось…
Он резко встал. Воспоминания, гаденько хихикая, разлетелись от кресла и впитались в стены, оставшись мерцающими щелочками в облезлых обоях.
|
В этот день все убежали от рыцаря. Даже упрямая темнота не сбросила гардины с Зеркала, ни одного воспоминания не пробралось в комнату, где чаще всего бывал рыцарь, комнату с Окном. Широкая оконная рама распахнута в комнату. Он сидел на подоконнике и забравшийся в середину зимы, весенний ветер, пахнущий тающим снегом, трепал его волосы. Чужая пачка сигарет, кажется, кто-то из соседей сверху уронил, бокал вина, разбросанные по комнате исписанные листы. Мутный лед внизу, на улице, подсвеченный оранжевыми фонарями.
А рыцарь уже и не знал себе другого занятия, кроме как задаваться вопросами, к которым привык за свою вечность.
- Что надо сделать, чтобы выбраться отсюда? Вспомнить? Забыть? – спрашивал он у своего призрачного лица в бокале… Блик от неяркой настольной лампы улегся на бокал, и лицо потонуло в полоске света, так ничего и не сказав.
- Всегда убегаешь от ответа, - Лонгард покачал головой и неопределенно усмехнулся, как он это обычно делал в беседах с собой.
Сквозь тихую музыку прорвалось коварное жужжание маленькой табакерки. Злющая коробочка настойчиво плясала по столу, на дальнем краю. "Чуть левее, чуть дальше, еще чуть дальше... ага". Блеснув металлическим боком, табакерка испуганно взвизгнула и исчезла за столом. Там рыцарь держал ненужные, как он считал, мысли.
- Будешь знать. - Лонгард отвернулся от комнаты и уставился на огни далекой церкви. Где-то среди куполов сиял прожектор, деливший ночь надвое призрачной светлой нитью.
"Ж-ж-ж-ж-ж-ж", - издевательски донеслось из-под стола. Рыцарь вздохнул и слез с подоконника, но табакерка уже успела открыться.
Из тихой музыки выплывали знакомые имена, летние и осенние дни, голоса, крики, скрежет метала, шелест листьев. Мысли имеют отвратительную привычку быть неясными и расплывчатыми, построенными на нелепых ассоциациях – никак нельзя их поймать, разглядеть внимательно, сосредоточиться. Они никогда не дают четкой картины, лишь кружатся где-то на задворках, показываются из тумана, лишь только что-то знакомое им покажется в поле зрения их хозяина, и тут же скрываются. Как мыши. Маленькие издевательские мыши.
У двери столпились призраки. Они глядели на рыцаря большими печальными глазами, как, должно быть, смотрит тюремщик на узника, с которым успел подружиться, придя, чтобы вести того на казнь. Не разобраться, словом, как. Скребут скучными пальцами по косяку. Рыцарь схватил меч и сделал шаг в их сторону, но тут же руки его опустились, он сел на пол у подоконника и уставился на собственные ладони. Все в белых шрамах. Скучно… Боже, как же скучно!
А призраки между тем обступили его и закружились, вокруг него, закружились, все быстрее и быстрее…
И сквозь повисшую в комнате тишину пробивалось тихое сопение ветра. Свет тусклой настольной лампы, словно дрожащее пламя камина, выхватывал из темноты его силуэт. Он сидел на полу, обхватив голову руками, закрыв глаза. Легкое подрагивание неба за окном - магнитная буря, очевидно. Само небо было красным, хотя, закатный час прошел давным-давно. Ровное, красное небо. Было тепло.
Падал снег, и стояла такая тишина, что можно было услышать, как падает каждая снежинка. Снег попадал в свет настольной лампы, и казалось, что на пол он ложится уже то ли лиловым, то ли оранжевым… Рыцарь с трудом встал и оперся руками о подоконник.. В воздухе было тишайшее потрескивание падающих снежинок, оно убаюкивало. Лонгард с трудом держался на руках. Он сам себе со стороны давно уже напоминал висельника, который раскачивает в петле туда-сюда. «Какой же я уже мертвый» - одиноко выло у него в голове. «Когда же уже конец?» - тихо шептало в тон. «А может быть это уже он? Нет…»
Красное небо закружилось, казалось, вокруг той самой точки, в которую смотрел рыцарь, сначала незаметно, потом быстрее. Оно кружилось, кружилось, и спокойный ветер все гудел где-то высоко, вокруг Окна, играл снегом... «Нет. Я помню, как оно на самом деле».
Небо кружилось и откуда-то из глубины его вдруг выступило рассветное солнце...
Рассветное солнце окрашивало низкие облака в багряный цвет. Рассветное солнце медленно, словно пытаясь сопротивляться своей привычке всходить каждое утро, тянуло свои лучи к холму, грязному насыпному валу, покрытому месивом из сбившегося в слякоть песка, крови и искореженной стали. Рассветное солнце освещало единственного стоявшего на холме человека. Холодный ветер дул ему в лицо, распускал темно-зеленый плащ за его спиной, уносил с холма. Человек с трудом стоял, опираясь на меч, то старался навалиться на него всем весом, то судорожно пытался сорвать пряжку с плаща, его ноги подкашивались, съезжали вниз по отвратительному холму. Человек поднял лицо к рассветному солнцу. Руки в стальных перчатках, лицо в шрамах, волосы - в грязи и крови. На плечах он чувствовал невообразимую тяжесть, тело тупо ныло там, где вмятые и порванные ударами латы, очевидно, впивались через кольчугу в плоть. Боль прижимала его к земле, вдавливала в холм, звенела в ушах сотнями колоколов. Он медленно, с усилием, моргал, пытаясь не дать белесой пленке затянуть глаза, хватал ртом горький воздух, в горле застыла кровь, его мысли рвались под звуки отвратительно искаженного эха ударов стали о сталь, отгремевших несколько… минут… жизней… назад. Перед затухающим взглядом клубится красный туман, в тон небу, в тон солнцу, красный туман расползается от холма так далеко, насколько только видно; грязный туман цвета мертвой крови. Налетел ветер, казалось, облака на полном ходу врезались в бессильного человечка на вершине холма, накрыли его, лишив разом и зрения и слуха, всех ощущений, почвы под ногами, и он начал падать, заваливаться назад. Медленно, как перышко с крыши голубятни, кружась в небе, он падал от самого солнца в бездну. Глухо загудели искореженные доспехи от удара о землю, колыхнулся в последний раз темно-зеленый плащ. Его собственный вздох, хриплый от наполнившей рот крови, показался рыцарю оглушительным, громче всех колоколов. Открытые, застывающие под белесой пленкой глаза, уставились в небо. «Приятно, что есть что-то последнее, за что можно уцепиться. Последняя вспышка солнца, нестерпимо яркая, прямо в глаза. И не больно», - скучающе, уже со стороны, думает он. «И вспомнить нечего, где вся жизнь, что должна пробежать перед глазами?», - звучит вторая мысль над распростертым телом. Секунды вытянулись в часы. Он так и не выпустил меча. Откуда-то издалека, казалось с самого дальнего края тумана, слышался глухой стук копыт, сквозь хриплое эхо, повисшее вокруг мертвого уже рыцаря. Было очень далеко. «Издалека, даже кажется дальше, чем до дома... хотя, что сейчас может быть дальше, чем дом». Еще несколько мгновений в тишине, звенящей далекими миражами. «Так вот ты какая. И зачем все это было? Так пусто… зачем?». Красное небо кружилось над ним, утягивая в себя все мысли, все звуки... все.
Рыцарь летел вниз из Окна, в кружении острых смеющихся снежинок, в трескучей тишине… только для того, чтобы с рассветом проснуться посреди комнаты, в окружении взволнованных и напуганных миражей…
|
Однажды рыцарь решил подойти к зеркалу и посмотреть – что там? Зеркало стояло в заставленной массивной мебелью комнате. Более того, если не знать, что это Зеркало – его и почти и не видно, так много внимания забирают себе огромная широкая кровать, и грузный пыльный книжный шкаф. А Зеркало стоит себе в углу, как будто оно и не при чем. Как будто и не оно построило все эти бесконечности вокруг умирающего рыцаря. А вот и он, вышел из темноты коридора. За время, что он провел среди отражений, он сам стал похож на фантом: истончившееся лицо без единой кровинки, потускневшие, уже серо-зеленые глаза, да и во всем его облике появилось что-то, делающее его похожим на сон, на… отражение. Он медленно сделал шаг к зеркалу и присел рядом с ним на пушистый ковер, облокотившись о спинку кровати.
В зеркале отражалась скудно обставленная келья, с голыми каменными стенами и низкой деревянной кроватью. Еще в зеркале отражался человек: он сидел на широком деревянном настиле, а рядом с ним на низком пьедестале покоилась книга. Было видно, что он недавно зашел - не успел снять ни ослепительно белый плащ, ни посеребренные доспехи. Аккуратно подстриженные светлые волосы ложились на плечи. Несмотря на то, что суровое лицо было покрыто шрамами, бледно-бирюзовые глаза, с каким-то непередаваемо мягким выражением, смотрели из зеркала в серо-зеленые. Он был очень похож на Лонгарда.
- Здравствуй, Лонгард – сказал, по-отечески улыбаясь, тот, кто был в зеркале.
- Здравствуй, - эхом отозвался Лонгард.
- Зачем пожаловал? – Тот, кто был в зеркале, на отводя проникающего сквозь кожу взгляда; Лонгард отвернулся от зеркала и принялся смотреть в стену.
- Я хочу спросить… - рыцарь запнулся. Мысли. Неужели нечего спросить, кроме… - Зачем? Ты же знаешь, ты… ты знаешь, зачем я жил, так скажи! Почему я забыл? Мне надо вспомнить, чтобы выбраться отсюда.…
На некоторое время повисла тишина. Темнота клубилась вокруг неярких лучей настольной лампы и пыталась заползти в зеркало.
- Я знаю, - тихо сказал человек в зеркале и снова улыбнулся. – Но не скажу. Не могу. А даже если бы и сказал, ответы на эти вопросы не помогут тебе.
- Значит, так будет всегда? Или пока я сам не стану миражом? – рыцарь взглянул точно в отражение.
- Так и есть, - продолжал улыбаться рыцарь из зеркала. – Я знаю, ты хочешь найти виноватых. Обвинить меня, но это пустое. Смирись.
- Почему ты не говоришь?
- Потому, что ты должен сам найти решение. Я его знаю, и ты, наверное, знал когда-то. Я могу выслушать, но не буду говорить. Мы же враги с тобой... – человек в зеркале снова улыбнулся. - Выпьем?
- Почему бы и нет...
А потом отражение в зеркале исчезло, будто клубящаяся тьма, что пряталась от светлых лучей, вдруг нашла лазейку в зеркало и заполнила там все. Лонгард встал и вышел из комнаты.
|
"Это загадочная смесь совести и себялюбия, которая все еще свойственна современному человеку, даже если он по своей - или не по своей - вине уже утратил остальное: и веру, и любовь, и надежду. Чувство чести уживается с громадным эгоизмом и немалыми пороками и способно даже вводить в ужасное заблуждение; но при этом все то благородное, что еще остается у человека, может примыкать к этому чувству и черпать из этого источника новые силы"
Якоб Буркхардт.
Лонгард обернулся, но это было всего лишь Эхо. Это так смешно и так верно... И так верно.
- Не находишь, что в этом есть доля истины?
- Нахожу. С тобой все так и есть. Почти. - голос был мягкий и спокойный, каким им и следовало ему быть, каким он обычно и был.
- Тебе не надоело отвечать на риторические вопросы?
- Нет. – ответил темный коридор с кухни до спальни.
Эхо. Эхо часто гуляет по комнатам; шалит. То заговорит само с собой, то подхватит робкую фразу какого-нибудь мечтания и понесет ее, понесет по всем лестницам, проволочет по всем чердакам и выкинет в окно. А там… там только Эхо знает, что случается с фразами. Однажды, одна пущенная фраза все-таки вернулась, влетела в окно, разметав занавеси. Но она была такая седая и затасканная, что потухла прямо на подоконнике. Так случалось со всем, что жило на изнанке и рыцарь очень боялся, хотя даже сам себе этого не показывал, что однажды и он вот так потухнет и будет бродить вдоль стеночек с остальными прозрачными призраками. Для кого? «У них, хотя бы, есть цель, есть для чего быть. А у меня?». В такие моменты он держался только на упрямстве.
А еще Эхо иногда летало шалить за Окно. Обычно возвращалось оттуда с кучей новостей, слухов, рассказов. Иногда приносило, к примеру, рассказы о новых вещах, и те тут же появлялись на изнанке, сияющие приторной новизной, как картинки. Никогда не менялись вещи, которые принесло Эхо.
Лонгард всегда чувствовал, когда Эхо улетает наружу, и всегда чувствовал, когда оно возвращается. И едва только узнав, что Эхо вернулось, рыцарь шел в обход, посмотреть, что нового появилось. Вот и сейчас так
|
Рыцарь проснулся на закате. Неправдоподобная зима предоставляла такую возможность каждому, раскрашивая небо в цвет выдержанного портвейна чуть ли не за час до вечернего чая. Небо, с утра бывшее даже милосердным, ныне нещадно било по глазам сюрреалистическими закатными красками. Он с трудом доковылял до окна, чтобы задернуть шторы. Некстати разыгравшаяся болезнь весьма разнообразила траекторию движения, пол нахально вертелся под ногами. Болезнь ли? Никогда не болел раньше и с чего бы теперь. «Наверное, уже близко, наверное, я стал уже прозрачным и ненужным никому и иду сейчас к остальным – договариваться, кто по какой стеночке сегодня ходит». Осторожно, по стеночке, Лонгард добрался до кухни. Щелчок. Шорох. Жужжание. Еще щелчок. Тишина. Металлический звук. Еще один. Последний. По пустым покоям радостно расползался запах свежемолотых кофейных зерен и жареного хлеба.
Рыцарь выглянул в окно. В окно на кухне, а не в Окно. Штор не было. За окном – двор, возможно, таких тысячи. Обыкновенный… да, пожалуй, действительно самый обыкновенный двор, освещенный самым обыкновенным солнцем. Помельчавший красный диск спешил завалиться за перестроечные высотки из грязно-желтого кирпича. Лонгард поморщился. Сквозняк. Холодно, черт побери, и гадко. В горле пересохло, перед глазами мутная пелена. Он откинулся на спинку стула, тот встал на две ножки и уперся в стену. Кофе. Не всегда спасает. Рыцарь опустошил кружку и принялся меланхолично хрустеть гренкой. Красный диск все еще висел между сумасшедшими облаками и брезентовыми крышами.
Он, кажется, задремал. Всего на несколько минут, просто закрыть глаза и вздохнуть полной грудью. И успел отдохнуть. Казалось, что огромный каменный крест, что он все это время нес на себе – треснул и осыпался. Рыцарю стало спокойно. Возможно, даже, просто все равно. И за те пять, или, может быть, чуть больше, минут приснился ему сон, в котором все воспоминания и все отражения и даже все мечты, вместе с той, что бросилась в Зеркало – стоят на Окне, выстроившись в рядок, и машут белыми платочками в даль.
Солнце застыло над желтыми домами. Ни снега, ни льда... вот оно что. Рыцарь помнил, что там, за Окном сейчас все заметено, все погребено под слоями снега. Только холодный зимний ветер и закатное солнце. Причудливые перистые облака алкогольных расцветок. «Ну что, Лонгард. Решил? Догадался, вспомнил, узнал?». На улице нет людей, длинные вьющиеся тени ползут по пустому скверу, разрезают застывший оранжевый свет. Солнце не двигается, устало мерцает, отливая красным на мокрых брезентовых крышах. «Ради чего? Или ради чего? Зачем? Твои любимые вопросы так и остались без ответа, да?». Ветер скулит в арках, как, наверное, скулил бы при сильном урагане, но ветви деревьев замерли, уставившись на умирающее солнце. Рыцарь открыл окно. Скрип и стук оконной рамы разлились в пустоте, многократно повторяясь неестественно громко. «Я жду». Холодно и светло. Тени, тянутся через двор во всех направлениях, нарушая все законы оптики, пересекаются, вползают вверх по серым стенам домов. Кажется, что тени - это единственное, что не застыло под светом красного солнца в его последнюю вечность. «Ты уверен? Ведь ты понимаешь, что ты останешься там совсем один, никого рядом с тобой не будет. Не будет ради кого, не будет для кого. Понимаешь? Способен ли ты идти, зная, что в конце тебя ничего не ждет?». Голос в ветре и свете. Вплетенный меж них, слишком разный, постоянно меняющийся. Кошмарный. Насмешливый и плачущий. Спокойный и истеричный. И такой же застывший, как солнечный свет, словно каждое сказанное им слово остается висеть в воздухе в ожидании следующего, и они копятся и звучат все разом и каждое по отдельности. Это Он. Он Сам пришел, чтобы издеваться, Ему уже недостаточно теней и воспоминаний, Ему все мало. «Сколько ты тут уже, думаешь, решаешь? Вечность? Две?». Он смеется. Он хохочет и от Его хохота трясутся и извиваются живые тени. От его хохота старается спрятаться и затихнуть напуганный ветер, а воздух становится ржавым, будто бы облака превратились в огромные стальные листы, и осыпаются вниз огромными рыжими хлопьями. Рыцарь встает на подоконник, делает несколько шагов к солнцу. То вдруг начинает удаляться, будто вжимается в затвердевшее от слов и смеха небо. «А если ты ошибешься? Ну, сам подумай, стоит ошибка забвения? Ты ведь не знаешь, что там, а все равно – идешь. Ты так всегда делал, и вот к чему это привело». Еще несколько шагов, тени стремятся к его ногам, будто хотят схватить его и утянуть вниз, но лишь смешиваются под босыми стопами в блеклую тропку. «Смело. Глупо, но смело. Совсем другое дело. Неужели ты чему-то научился за отведенное тебе время?». Тихо, очень тихо. Замолчал ветер, перестали шуршать тени.
Тени сплелись в извилистую дорожку до самого солнца. Рыцарь побежал, срывая кожу с босых стоп об заостренные края теней, он точно знал. У него не осталось сомнений.
«Не желаешь спросить чего-нибудь? Чтобы быть уверенным?». Голос требователен, как орган, от слов дует новый, не испуганный, злой ветер и несет на себе куски небесной ржавчины. Прямо в лицо. «Ничего… Дурак ты, Лонгард. Удачливый дурак».
И тропинка из теней порвалась, обрушилась тоненькими лоскутками, а вслед за ней и висевшие в воздухе слова, под ужасный смех, полетели вниз. Вниз, под вой очнувшегося ветра. Вниз, вместе с ожившим солнцем. Хрустальный замок рушился, осыпался последним зимним снегом с неба. Большое Окно затягивало тучами, и оттуда сыпались фигурки осиротевших вдруг миражей и воспоминаний, и похоже это было на то, как после шахматной партии королей и королев небрежными движениями зашвыривают обратно в коробку.
А рыцарь падал. Он много раз бросался, выждав сумерки, из Окна и знал, каково это – лететь вниз. Но сейчас было по-другому. Нельзя было понять, вниз он падал или поднимался вверх. Не было тут ничего. Яркое, чистое и совершенно пустое небо, без облачка. Рыцарь улыбался. Какое… приятное воспоминание. Даже не воспоминание, а… старое ощущение. Так было, когда отец рассказывал вторую половину сказки, которую не дорассказал в прошлый раз. Что-то знакомое. Вторая половина.
|
Запах кофейных зерен и хлеба. Металлический привкус крови, перемешанный с сухим песком на потрескавшихся губах. Спешно краснеющее небо над головой. Он лежал не жестких мешках, заклепки измятых лат впились в плечи. Он попытался поднять руку. В латной перчатке слишком тяжело. Повернул голову. Тихий хруст отдается в затылке. Волосы в крови. Так, плечо: латы порваны, словно были из жести, зазубренные лоскуты торчат в стороны.
В жужжащий пустынный воздух врываются голоса. Кажется, Эдмонт... и Марко. Хорошо. Мысли, вспыхивают отрывками. Он прикрыл глаза и попытался глубоко вздохнуть. Клокот крови, вставшей в горле. Кашель. Голоса становятся громче, кто-то берет за плечи, поднимает. Перед глазами появляется жестяная кружка с пыльной водой. Вода! Мокрой тряпкой проводят по лицу. Вода... Да, рядом Эдмонт и Марко. Эдмонт, в рассеченной кольчуге. Еще несколько седых прядей, свежий шрам через всю щеку. Марко сильно хромает и неприязненно морщится, когда кто-нибудь задевает его правое плечо. Под спину подкладывают мешки. Большие серые мешки, в них сарацины хранят кофе. Можно сидеть. Он с трудом оглянулся. Костер, оттуда запах хлеба. Чуть поодаль - лошади, переступают с ноги на ногу - им под подковы забился горячий песок. Небо, так же быстро, как краснело - темнеет. Мгла плавно окутывает поле зрение, он успевает сосчитать людей у костра. Все живы. Последняя улыбка. Последний взгляд разбойничьих глаз. Последний вздох. Голова наливается свинцом и тянет его вниз, на мешки. Вечность не дарует свободы.
|
|
