Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра
|
пока-пока, ребятки.
мне больше нечего вам сказать.
этот дневник начал жрать меня изнутри.
вы не видите здесь меня,
да здесь и мало меня, в общем-то.
все это время я пыталась быть настоящей,
но обнаружилась проблема - не умею.
в этой бесконечной гонке за популярностью
я окончательно потеряла индивидуальность.
я плачу, говоря все это, ведь слишком много
оставлено в этих дорожках с номерами.
я не закрываю дневник и даже
не исключаю полностью возможности возвращения,
но сейчас я не могу продолжать.
здесь стало слишком больно.
вы были дороги мне.
спасибо, что читали.
psss. don't be plasticine.
|
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра
|
наши маленькие болтливые ротики
с кривыми острыми зубками,
пожелтевшими от никотина и яда,
которым сочится всякий вырвавшийся звук,
наши маленькие болтливые ротики
забиты гаденькими, сладенькими словечками по самые гланды
ай ай ай как нехорошо
приличным деткам говорить такие пакости
но ротик-то не закрывается,
словечки сами наружу вываливаются,
блевотиной растекаются по полу
а мы радостно плещемся в луже собственной блевотины
и стараемся, как бы побольше брызг наделать
вот только в один расчудесный денек,
мы этой блевотиной и захлебнемся,
наши острые язычки раcпухнут - нечем станет дышать
'маленькие циничные сквернословы передохли,
отравившись собственный ядом'
забавное, должно быть, зрелище
да, славный будет денек
|
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра
|
личный апокалипсис наступил тогда,
когда я поняла,
что все, на чьи фотографии я дрочу,
либо не подозревают о моем существовании,
либо уже умерли, так о нем и не узнав.
|
мою веру пожрали черви,
пока небо тихо плакало
ржавостью гвоздей, распявших иисуса,
стотонной тяжестью вдавливая
в братскую могилу молчания.
моей вере закрыты двери церквей,
а мне так хочется завыть,
сорвав с головы черный платок глухоты,
и научиться так истово верить,
чтобы вести диалоги с богом,
отвечая себе от его имени.
мою веру затравили,
зашвыряли камнями как самую грязную шлюху.
на мою веру таращили пустые глазницы
манекены с иконостаса.
а мне бы разрыть липкую грязь,
а мне бы прямо руками,
и закопать в нее
сгнившие останки своей веры,
окрапить сухой бесслезностью
покрасневших глаз,
поставить деревянный крест,
и приносить иногда цветочки,
чтобы помнили.
|
когда вскроют мою черепную коробку,
в протоколе появится запись:
мечты, несовместимые с жизнью.
|
девочки, девочки
полупрозрачные,
такие уязвимые.
девочки, девочки
маленькие анорексичные шлюхи
со впалыми щечками.
ломают,
ломают тонкие пальчики
как толстые сигареты,
с которых уже пепел стряхнуть нет сил.
девочки, девочки
с потухшими глазками.
принцессы из порнофильмов,
они живут в своем сказочном мирке,
в пузыре розовой жвачки без сахара,
окутанные запахом дорогих бутиков,
в пустой капсуле,
лишенной жира и калорий.
дрожат, дрожат от холода.
девочки, девочки
на никотиновых батарейках
трясущимися ручками
разматывают клубки волос из расчесок,
ломкими ноготками
распутывают каждое утро у зеркала.
девочки, девочки
с усохшими грудками
в панике
в панике
заедают стресс таблеточками,
заливают стресс кока-колой лайт.
вот-вот кто-то, проходя по улице,
не заметит девочек
каблуком проткнет их уютное личное пространство
[sugar free, с ароматом клубники]
ветер, ветер поднимется
раскрошит хрупкие зубки,
порвет тонкие запястья,
переломит острые коленочки
сотрет эфемерные улыбки.
девочки, девочки
разлетятся семенами одуванчика
и увязнут в каком-нибудь облаке.
девочки, девочки
с рельефными скулами,
с пульсом-ниточкой,
с ребрами, сломанными кашлем,
мне хочется плакать,
глядя на них
от зависти.
|
есть имена,
что тают
мятным леденцом во рту
есть имена,
что сливаются
с сигаретным дымом в прокуренной комнате
есть имена
до того приторные,
что их бы выплюнуть незаметно в платочек,
а то не дай бог кариес
есть имена,
что языком перекатывать
по нёбу размазывать
хочется
есть имена,
что ловцом снов
над кроватью повесить бы
есть имена,
что набухают членом во рту
в глотке горячей спермой растекаются
есть имена,
что осторожно пробовать,
боясь обжечься
есть имена,
что льдинкой из бокала мартини
хочется
рассасывать
грызть
под язык
и только одно имя
залпом выпить
запотевшим граненым стаканом
холодной водки
темнота.
|
знаешь,
когда-то, когда бессонница еще
не сожрала мне глаза,
когда-то мне мучительно хотелось написать тебе письмо.
длинное-длинное,
с россыпью многоточий
и судорожно рваными строчками.
письмо без начала и конца.
я бы написала тебе о птице,
что бьется в солнечном сплетении
всякий раз при звуках твоего голоса.
я бы написала тебе
о сломанных дрожью коленках,
обо всех задушенных криках,
застрявших горячим комком в горле
и о прожженной белой пылью носовой перегородке.
написала
о тонком слое отчаяния под ногтями
и о марионетке с обрезанными нитками.
я бы написала тебе
о потерянных лондонских такси
с такими умными,
такими печальными фарами.
я бы написала,
в далеком "когда-то" написала тебе,
вот только каждый раз,
когда я собиралась это сделать,
я начинала думать
о твоей верхней губе
и о глазах, похожих на грязное дно бассейна,
о недокуренной сигарете в твоих дрожащих пальцах
и о вкусе твоего имени на языке
я думала
о твоей дурацкой помаде
и об озябших ногах на карнизе.
думала.
думала.
думала.
думала и опоздала на несколько лет.
все изменилось.
прости, Брайан, но мне больше не хочется писать тебе.
мне все больше хочется тихо задохнуться ночью,
желательно от приступа воспоминаний.
|
в то утро,
когда о нас напишут все газеты,
в то утро,
когда лондонский туман пропитается запахом
наших разложившихся надежд,
в то утро,
когда нас стряхнут пеплом с сигареты
в чашку остывшего эспрессо,
в то утро,
когда бетонную безнадежность стен
заклеймят нашими именами,
в то утро,
когда мы станем очередными Сидом и Нэнси,
сдохшими ни за что,
в то утро, детка,
ты перестанешь быть смыслом моей жизни.
в то утро
ты станешь смыслом моей смерти.
|
хэй, детки
я бы выблевала
cвою высосанную из пальца депрессию
и замазала ею дырки в ваших венах.
но мне так нравится
опускаться в ваших глазах,
что я бесстыдно путаю
cамоуничижение с изнасилованием чужих душ,
куда менее заблеванных, чем моя собственная.
молчание накрывает вакуумной оболочкой,
молчание растекается блевотиной по полу.
мне бы вытереть ее
лживой искренностью улыбок,
но нет, детки, нет,
это – пожизненное.
когда мир сужается
до ширины чужих зрачков,
а улыбки сводит судорогой,
мне так хочется вырваться из липких объятий отчаяния
и захлебнуться немым криком:
любите меня любите меня любите меня
а вы ткните меня в них мордой
и оставьте задыхаться в своем героиновом раю.
если бог в самом деле существует,
я спрашиваю,
какого хера он делал 17 лет назад.
если бы он немного подсуетился с апокалипсисом,
мне не пришлось бы
повсюду таскать за собой свой собственный.
тяжелый, сука.
|
во времена моего детства заборы украшали словом "хуй".
времена поменялись.
теперь у всех на уме совсем другие три буквы.
нынче на заборах пишут: "эмо".
|
экслибрис на моем сердце.
на нем значится: "город без солнца".
|
я уезжаю, детки.с 15 по 23 я в Питере, так что если кто из Питера что-то хочет от кокса, пишите на мобильный, кокс будет рада).
|
|
|
Закрытая запись