Название: Негде
Фандом: M&C (Master&Commander)Жанр: слеш
Рейтинг: PG наверное (ну мне кажется до НЦ-17 чуть не дотянул)
Пейринг/Персонажи: Джек \ Стивен
Дисклеймер: мир и персонажи принадлежат О.Браену и создателям фильма по его циклу
В узком капитанском гальюне тесно для них обоих, там и один человек с трудом развернется, поэтому, когда Обри удается задвинуть щеколду, доктор оказывается зажат между шестнадцатистоуновым телом друга и деревянной переборкой так крепко, что перехватывает дыхание. Кружится пьяная голова, не от вина. Перспектива позора, трибунала, заката карьеры для обоих и фиаско собственной тайной работы, Диана, которой он никогда больше не сможет прямо взглянуть в глаза – ужас от этих почти осязаемых мыслей заставляет кровь Стивена кипеть, смешивается с желанием в сумасшедший, опиумный коктейль.
Он самым позорным образом валится задом на дыру стульчака.
Не должен позволить такому произойти! Еще не поздно отказаться, сделать вид, что ничего не было, что эта застаревшая, многолетней выдержки страсть – только бред, алкогольные пары, дурное влияние тяжелой, обильной пищи….
Не получается выдавить это «нет», потому что внутри все уже оборвалось.
Потому что хочет, больше, чем чего-либо в жизни.
Мечтать не смел…. Между исписанными закорючками строками личного дневника… Не правда. Бред.
Оба замирают, задыхаясь в душном отхожем месте.
Темнота обостряет все звуки, - вот скрипит «Сюрприз», вот волны бьются о борт, вот боцманская дудка, громкие команды и слитный топот ног. Отбили склянку. Откуда-то справа, буквально над ухом, доносится неразборчивое, беззлобное ворчание Киллика.
Стивен вжат в жилет Джека, дышит запахом его тела. Больно давят медные пуговицы.
А корабль живет своей жизнью, на фрегате нет дела до них, и в то же время его интересует каждое мгновение жизни Джека Обри. Весь этот маленький, тесный, нашпигованный как колбаса человеческими телами мир вращается вокруг капитана, одинокого и недоступного, словно полуденное светило в зените. Капитана, который прячется сейчас в гальюне, тискаясь с судовым врачом…
-Тише, - одними губами просит Джек, и это так не похоже на него, привыкшего громовым голосом отдавать распоряжения, так не вяжется с широкой, яркой, оптимистичной натурой, что кажется более ненормальным, чем все остальное. Он тянет Стивена к себе, вверх, тот с трудом поднимается, глухо стукают, встречаясь, пуговицы, тело трется о тело и о перегородки, от этого и жарко, и тяжко, и невозможно больше совсем.
Джек прикрывает очко крышкой, и Матьюрин тотчас опирается на деревяшку коленом.
Короткая щетина капитана сдирает кожу с выбритой щеки, останутся заметные следы.
Он пытается шептать:
-Джек, вы царапаете меня…
Но ничего не выходит: Обри зажимает рот, не грубо, но настойчиво, крепкие сильные пальцы проникают внутрь, и Стивен почему-то позволяет ему это сделать, прикусывая, поддаваясь, чувствуя, как слюна размазывается по подбородку.
Они возятся, неловко, поспешно, задыхаясь, локти вжимаются в стены, нужно расстегнуть бриджи, в темноте и тесноте совсем нелегко, Джек помогает, а Стивен весь мокрый, и ледяной пот стекает по спине под камзолом.
Заполненную жизнью тишину прорезает скрип двери. Неуверенный голос Пуллингса, совсем рядом с ними:
-Сэр…
Будто обухом по затылку.
Оба замирают, сжимая друг друга в объятьях, не дыша, чувствуя, как сводит все от невыносимого, всепобеждающего желания. Забывшись, Джек больно сжимает плечо. Его сердце бьется в груди громко и яростно, совсем как у редкой величины быка породы лонгхорн, которого доктору довелось наблюдать в Лондоне в прошлом году. Сами собой проносятся новые мысли: нужно не забыть пустить Обри кровь и порекомендовать диету хотя бы до конца недели.
«А после и всей командой заняться», - мстительно добавляет Стивен. В это мгновение он ненавидит целое судно, и больше других - симпатичного, положительного со всех сторон помощника капитана.
К тому времени, как за Пуллингсом закрывается дверь, атмосфера гальюна, раскаленная до предела, который может вынести человек, напоминает адову сковородку.
Капитан первым выходит из оцепенения, тянет из бриджей Матьюрина рубашку, шарит там, по обнаженному жилистому телу, уткнувшись носом, обжигает дыханием шею, забирается ниже, пошло, грубо сжимает в руках ягодицы, но вместо ожидаемой злости Стивен испытывает странное, болезненное, унизительное удовольствие.
Под ладонями Джека искры мурашек.
Забывшись, доктор хочет зарыться пальцами в просоленные длинные волосы, которые так часто помогал заплетать, ловкими отточенными движениями, не позволяя себе ни единого лишнего жеста. И одергивает руку, испугавшись, что испортит прическу: никаких лишних улик.
Он по-прежнему стоит соляным столбом, точь-в-точь семинарист в борделе, и собственная растерянная пассивность вызывает негодование. Доктор отчетливо представляет, какое неприглядное впечатление производит на Джека. Но капитан тоже медлит, граница по-прежнему между ними. За активностью Обри прячется тот же страх, который сковывает сейчас Матьюрина.
И Стивен решает взять все в свои руки.
В прямом и переносном смысле.
Почувствовав его разрешение, Джек тоже проявляет инициативу, они сталкиваются ладонями на полпути, путаются, неудобно, капитан едва слышно шипит, у доктора сводит запястье от неестественной позы, приходится левой.
Но вместе все настолько прекрасно и приятно, что совершенно, совершенно невыносимо, невозможно долго терпеть. Они заканчивают стремительно, почти одновременно. Вжимаются друг в друга, в страхе издать лишний звук.
Самый яростный, самый опустошительный экстаз в жизни обрушивается на Стивена, делает его совершенно безоружным, смывает чувства и мысли, вообще всю личность смывает, оставляя пустую, задыхающуюся, безразличную оболочку.
Хочется обратиться в камень и провести в таком состоянии остаток дней, но вместо этого нужно судорожно вытираться носовыми платками и поспешно, в тесной темноте приводить в порядок себя и одежду. Сквозь рассохшиеся доски двери вползают полосы тусклого света казначейских свечей.
Они вываливаются в кабинет, кажется, пропахшие насквозь потом, интимом и гальюном.
Каюта выглядит совершенно ирреальной, принадлежащей другим пространству и времени. Ряд кормовых окон, за которыми глубокая ночь, знакомая обстановка: подзорные трубы Джека, в том числе эта, точная и любимая, трогать которую неловкому доктору запрещено. Капитанская шпага у барометра, футляры со скрипкой и виолончелью стоят на привычном месте, там же, где и всегда, золотится в лунном свете подаренный Дианой нессер вместе с пюпитром для нот….На столе разложены карты, лежат на тарелках обглоданные остатки позднего ужина.
Джек суетится вокруг, помогает поправить камзол и заткнуть за пояс выпроставшийся уголок рубашки, и на лице его сумрачное, полное беспокойства выражение. Распахивает окна: в каюту врывается свежий, несущий отрезвляющую прохладу ветер.
Активные действия маскируют повисшее между ними напряжение.
Друзья едва успевают оправить одежду, как в дверь стучат, и сразу же бесцеремонно вваливается Киллик, с подозрением оглядывает кабинет, скользит взглядом по их фигурам, козыряет:
-Вас срочно вызывают на палубу, сэр.
Обри бросает на друга короткий, умоляющий взгляд:
-Останьтесь, прошу вас. Обязательно дождитесь меня.
И спешно уходит.
Стивен обрушивается в свое кресло: ноги не держат.
Наверное, это забавно: собственное кресло в каюте капитана.
-Совсем не бережете хрусталь! Ну что ж вы делаете! Безобразие! Посмотрите, сколотый край … Вот что теперь, как праздничный ужин… испорченный…. не хорошо… и кофе заканчивается… - все еще ворча, Киллик отступает в темноту коридора, с любовью прижимая к груди пару бокалов и пустые бутылки. А потом возвращается с подносом, складывает на него тарелки и исчезает уже насовсем:
-Плохо поели….вот так пропадать вздумали… иди…свищи… а вдруг за бортом… зато вино хлещут в два горла…до Рождества не останется…Спать надо…спать ночью… не берегут себя… о чем только думают… дети малые…
Когда за буфетчиком закрывается дверь, Стивен вздыхает и, обхватив голову руками и уткнувшись в колени, с нарастающей тревогой остается ждать Обри.
Ему тошно. Что теперь будет? Сам все запутал, усложнил…. И никакого стыда перед Дианой. Это ужасно.
Матьюрин грустно хмыкает при мысли о том, что занимался подростковой содомией в самом логичном для этого занятия месте. Хочется вымыться. Окунуться с головой в ледяные воды океана, смывающие все грехи.
Из полусна его вырывает подобный грому голос капитана, привычный, уверенный, раскатистый. Доктор с трудом разлепляет веки.
Над ним нависает величественная фигура капитана, золотая, сияющая:
-Корабль! Точите скальпели, Стивен! Мы с наветренной стороны!
Действительно, море всегда расставляет по местам.
Кстати, по О'Брайану почти не пишут некачественных вещей, русскоязычных по крайней мере. 
У меня фики по нему как коллекция бриллиантов.
